Кроме того, что ядерная штука для отношений, есть ли какое-то определение любви? Определение любви — это, конечно, глобальный философский вопрос. Что такое любовь? Про любовь, опять-таки, все как будто понимают, но в двух словах ответить очень трудно. Я не уверен, что могу дать какое-то классическое определение. Мне кажется, что все, что касается любви, может быть либо размышлением над философской проблемой, либо довольно личным описанием. Если говорить лично для меня, то любовь похожа на некоторые условия жить. Не в смысле просто существовать, а в смысле условий того, что я называю усилием жить: присутствовать каждую секунду своей жизни всем, что у меня есть — эмоциями, чувствами, сердцем, мыслями, образами, фантазиями. Мне кажется, любовь — это то, что питает, то, что делает меня живым. В этом смысле для меня любовь — это некоторая метафора витальности вообще, любовь в широком смысле.
Когда я говорил о чувственном аспекте стыда, там рядом оказывались стыд, смущение и удовольствие. Можно ли так это признать? Власть токсического стыда распространяется только на ситуацию, в которой нет присутствующего контакта. Противоядие к токсическому стыду — процесс переживания. В этом смысле стыд живет только до тех пор, пока он не начинает быть размещенным в процессе присутствующего контакта. Присутствующий контакт — это когда я, условно говоря, с сердцем своим присутствую рядом с другим человеком. Может быть, вам знакомо это ощущение, хотя в обыденной жизни оно случается редко: как будто я рядом с этим человеком, я для него и только для него, а он для меня, но мы разные. Возникает острое ощущение внутри, сердце начинает стучать как-то особенно. Иногда, когда любовь еще не стала слиянием, это очень похоже именно на это. Мы рядом, и я отчетливо вижу глаза человека, отчетливо слышу его, обостряются все чувства, и я становлюсь очень внимателен к себе. Если вспомнить такое ощущение, чаще всего оно связано с тем, что вы присутствовали для другого, а он присутствовал для вас. И только в этот момент стыд может быть размещен в переживании.
О размещении в переживании я как раз собирался говорить дальше. Тогда стыд перестает быть токсическим и начинает выполнять свою психологическую работу. И довольно часто он, если пользоваться не самым удачным словом, как будто расщепляется до смущения и удовольствия. То есть на фоне стыда появляется желание, я начинаю сознавать, что в стыде есть еще какое-то приятное возбуждение. И в этот момент он становится выносимым: я могу смотреть в глаза другому человеку, и появляется смущение. Все тот же румянец, но я уже не хочу сбежать из контакта, он становится чем-то приятным. Это и называется смущением. Там всегда есть удовольствие. Стыд как будто в своей динамике дает возможность появиться смущению, удовольствию и каким-то еще чувствам. И это уже выносимо, более того, это может быть приятно. Вам говорят что-то приятное, вы смущаетесь, но вам приятно. Тогда стыд начинает жить, и тогда появляется желание, которое было похоронено в стыде.
Был вопрос по поводу того, что человек как будто обязательно должен быть замечен: это то же самое раннее нарциссическое ранение или причины могут быть другими? Это не обязательно нарциссическое ранение в том узком смысле, в котором я упоминал его как довольно ясную категорию, как симптомокомплекс нарциссических расстройств. Но это может быть связано, например, с той первой потребностью, о которой мы говорили вчера. Когда Андрей не имел возможности говорить мне о моем присутствии в его жизни — в силу того, что у него самого, скажем, были отвергающие родители, и он просто не мог мне говорить, что любит меня, или что он со мной. Или он не делал каких-то других простых вещей: не подходил и не садился рядом. А ведь это уже знак, что я существую. Или не гладил меня по голове — а это тоже знак, что я существую. Если этого не происходит, тогда не формируется нечто. Назовем это чувствилищем, где хранится в том числе некоторый образ меня.
Мы знаем, что так же, как процесс мышления устроен по принципу ассоциации, по тому же принципу устроены и эти внутренние образы. Если бы я сейчас начал рассказывать вам что-нибудь из квантовой физики, то, скорее всего, люди, которые с этим не знакомы, равно как и я, вряд ли бы поняли суть происходящего. Почему? Потому что слова, которые появляются, не способны зацепиться — там нет гвоздиков. Мы всегда цепляем знакомое за знакомое. Поэтому люди, у которых есть базовая подготовка, например в физике, усваивают физические теории гораздо интенсивнее и быстрее, чем человек с нуля. Так же и с языком — английским, китайским, французским. В самом начале труднее всего, а дальше слова начинают сами цепляться друг за друга. Объем запоминаемого на поздних этапах обучения возрастает почти в геометрической прогрессии. Именно по принципу ассоциации. Это довольно давнее открытие психологии, хотя говорят, что об этом еще Александр Сергеевич Пушкин что-то понимал, когда говорил о стихотворении.
То же самое и здесь. Это чувствилище устроено по тому же самому принципу. Если у меня внутри есть некое ощущение себя, то когда ты мне говоришь какие-нибудь приятные слова... «Расскажи что-нибудь». «Ой, я даже не знаю». Прекрасно — вот оно, смущение, не стыд, а смущение. Это попадает внутрь. И если у меня есть некоторые представления о себе, оно зацепится. И я почувствую вкус этих слов. А вкус я как почувствую? Очень просто: можно проверить, питаетесь вы этим или нет. Если я питаюсь, я получаю впечатление от происходящего. Я вдруг начинаю чувствовать смущение, удовольствие, радость, какие-то телесные реакции. Я их замечаю и внимательно наблюдаю за тем, что происходит. Когда вы едите, не знаю, ваш любимый ролл и кладете его в рот, вы чувствуете вкус. Примерно так же происходит и с психологическим питанием. Нечто попадает внутрь, и я чувствую, что питаюсь.
Человек, похожий на лошадь барона Мюнхгаузена, ведет себя по-другому. Он слышит это слово, но оно в нем не производит никаких впечатлений. И поэтому оно не может остаться, не закрепляется. В кибернетике это можно описать через принцип положительной обратной связи. Чем больше уже накоплено образов, тем больше новые образы могут цепляться. В кибернетике есть метафора намывания песка: чем больше песка река намыла, тем быстрее образуется мель. Чем больше эта мель, тем больше нового песка она задерживает. А чем больше задерживает, тем быстрее растет. Так же примерно и с человеком. Чем больше опыта у меня в какой-то сфере, тем больше есть чему зацепиться. А тот, кто начинает с нуля, не то чтобы создает специальный проект по отвержению приятных вещей или неприятных — просто нечему зацепиться. Оно выпадает и проходит.
Можно ли тогда наполнять эту пустую емкость, давать чувствовать, давать чувствовать, давать чувствовать? С точки зрения гештальтерапии — да. Гештальтерапия — это терапия нового опыта. Хотя, конечно, есть и терапия нового знания, и терапия новой информации. Есть направления, которые вообще расщепляют работу только на поведенческую часть или только на когнитивную. Но гештальтерапия — это действительно новый опыт. Если давать человеку опыт, он со временем наполняется. Но здесь под опытом я имею в виду не просто созданную терапевтом ситуацию. Потому что вы можете быть гениальным экспериментатором в терапии, очень чувствительным человеком, и создавать для клиента условия, в которых он может получать новый опыт. Другими словами, вы можете все время говорить своему клиенту, что он прекрасный, мужественный, или что она красивая женщина, очаровательная. Можно даже как героиня Ирины Муравьевой перед зеркалом повторять: «Я самая обаятельная и привлекательная». Ей, правда, удалось, но это редкость.
Речь идет о том, что требуется усилие. То, что я называю усилием жить. Требуется некоторое усилие, чтобы в какой-то момент впервые это услышать. У Фрица Перлза есть прекрасная фраза о сути гештальтерапии: усилие со стороны клиента. Потому что это усилие должен сделать именно он. Как бы Андрей ни старался создать для меня условия, в которых мир оказывается другим — стабильным, надежным, — и как бы он ни говорил мне: «Знаешь, я уважаю тебя», все это совершенно бессмысленно до тех пор, пока я не сделаю усилие рискнуть это услышать. А для этого, представьте, когда я открываюсь, когда я делаю усилие жить рядом с Андреем, я в этот момент оказываюсь очень открытым. И это, кстати, оборотная сторона всех этих красивых слов про присутствие, про отчетливо видимого человека напротив, про сердце, которое стучит, про то, что мы рядом вместе. Мы никогда не бываем такими ранимыми, как в присутствующем контакте. Присутствующий контакт опасен.
Именно по этой причине большая часть времени нашей жизни проходит вне зоны присутствующего контакта. В том числе и у диалогово-феноменологического терапевта, который, казалось бы, буквально работает только таким контактом. Большая часть моей жизни все равно проходит вне присутствующего контакта, потому что я могу быть поранен. У меня нет присутствующего контакта с официантом, если только это не очаровательная симпатичная девочка и у меня нет специальных планов на этот вечер. А Андрей в моей модели мира может меня еще и ранить. И тогда я вдруг говорю: «Что ты мне сказал? Скажи, что меня уважаешь». — «Уважаю». И вдруг сердце мое оказывается этим тронуто. Чаще всего это довольно сильное впечатление. Я уже говорил про Фрица? «Дайте миру произвести впечатление на вас». Вся суть гештальтерапии в этом. Другого ничего нет. Весь гений Перлза сосредоточился в этой фразе. И я рискую, я позволяю миру произвести на меня впечатление.
Представьте, что вдруг по какой-то причине — из-за яркости солнечного излучения, вспышки на Солнце — вся электронная сеть планеты рушится. Причем рушится навсегда. Или даже однократно, но с полным стиранием информации. Катастрофа. Это к вопросу о том, насколько хрупки наши опоры и насколько многое держится на иллюзии устойчивости. И в этом месте важно понимать еще одну вещь. Был вопрос: если ты как терапевт где-то прощупал токсический стыд своего клиента, а у тебя родилось чувство нежности к нему, обязательно ли все это говорить в терапии? Ты же мог предполагать, что у него будет такая реакция. Не предполагал, но ты права в предыдущем тезисе: я должен был предполагать. Похоже, что я реагировал, не учитывая этого контекста. Молодой был, глупый, поэтому он и сбежал. Это важно понимать: терапия — не место для терапевтического самовыражения любой ценой.
Мы, кажется, вчера остановились на способах обращения со стыдом. Я обещал сегодня рассказать о терапии уникальности и о системе аранжирования, о том, как человек обслуживает свой идеальный образ. Помните, мы говорили об идеальном образе, об идеальном Я? Как человек обслуживает этот образ? При помощи все того же перфекционизма, о котором мы уже немного говорили. Для того чтобы не разрушать идеальный образ и пытаться его достичь, я каждый раз должен ставить перед собой все более серьезные задачи, в смысле своего успеха. Вы помните, что успех — это отчаянный способ получить любовь. Совершенно верно, любовь. Отчаянный, безнадежный способ получить любовь. И я ставлю все новые задачи. А дальше, в зависимости от того, реализовал я эту задачу или нет, я на некоторое время присваиваю себе один из образов. Если я чего-то достигаю, я присваиваю себе грандиозный образ: я герой. А если я проваливаюсь в реализации этой задачи, то присваиваю депрессивный образ: я ничтожество.
В этом смысле очень важно, что человек не может быть просто достаточно хорошим. Я уже говорил об этом вчера. Он либо грандиозен, либо ничтожен. И это очень важно еще и потому, что именно так он, скорее всего, будет справляться со стыдом. Применительно к первой потребности, о которой мы говорили, это означает, что я все время буду искать себе зеркало. Тогда будет кто-то, кто скажет мне: «Ты прекрасен». Я двигаюсь дальше. Потом кто-то скажет: «Ты супер». Я двигаюсь дальше. А внутри все пролетает, и ничего меня по-настоящему не впечатляет. Так я и живу. Но надо признаться, что на некоторое время это даже поддерживает. Потому что если я чего-то достигаю или если кто-то просто говорит: «Ты молодец», то мне этого хватает на какое-то время. Обычно часа на полтора. Тогда я чувствую себя: ух, я хорош. Но потом все очень быстро выветривается. Полтора часа — это еще в том случае, если никто рядом не скажет: «Ну и говнюк ты», потому что тогда все разрушится через минуту. Образ шаткий: ткни пальцем — и он развалится, как карточный домик.
И все же я буду жить и питаться именно этим. Я буду все время передвигаться по жизни, находя людей, которые будут мной восхищаться. Слово «восхищаться» здесь главное. Не любить — восхищаться. А это значит, что они должны не приближаться ко мне, а только издалека говорить: «Ты молодец, я восхищаюсь тобой, я горжусь тобой». Это на время дает мне костыль, но очень ненадолго. А вторая сложность связана с другой потребностью — с возможностью опираться на идеального другого. И тогда другой способ обращения со стыдом будет связан с тем, что я всегда буду искать кого-то, кто больше меня. И до тех пор, пока он еще не обесценен, он будет меня питать. Мне всегда нужен кто-то, кто больше, сильнее меня. Я к нему присасываюсь и какое-то время живу, опираясь на этот мир. А дальше что я делаю? Скорее всего, обесцениваю. В поле появляется кто-то более достойный, и я присасываюсь к нему.
Мне нужен миф об управляемости и стабильности мира. Это действительно миф, его нет. Когда Эриксон говорил о базальном доверии, он, по сути, говорил о мифе, хотя сам, конечно, так это не формулировал. На самом деле никакой стабильности в этом мире нет. Мы выживаем только благодаря тому, что создали этот миф. Только благодаря этому. Психологическая наука, правда, сильно помогает нам в этом, потому что создает миф о стабильности психического, хотя бы в этой области. В общем, иллюзия стабильности нам жизненно важна. Потому что на самом деле мы живем в мире совершенно непредсказуемом. Вы ничего не можете контролировать. Вы уверены, что вернетесь сегодня домой живыми? Вы не можете этого контролировать. Мы можем с некоторой степенью вероятности предположить, что, скорее всего, да. Но контролировать это совершенно невозможно.
И тогда человек создает иллюзию своей неуязвимости. Вот этот идеал, когда Андрей является сильным, надежным, устойчивым, формирует во мне эту жизненно важную иллюзию. Представьте, что вы будете жить в мире, принимая как постоянное обстоятельство то, что не факт, что вы сегодня домой вернетесь живыми, и будете жить так каждую секунду. Понятно, что это тревога. Совершенно верно. И точно так же мы обходимся с иллюзией бессмертия. На самом деле мы живем так, как будто бессмертны. Но тем не менее смерть, как говорят, стоит за левым плечом совсем рядом. И мы можем умереть буквально очень скоро. Мы все умрем: кто-то раньше, кто-то позже, а кто-то очень скоро. Может быть, у вас уже внутри развивается опухоль, а вы еще не знаете об этом. Может быть, уже есть метастазы. Такое вполне может быть.
В некотором смысле мне важен этот миф, и я буду присасываться от шага к шагу, от человека к человеку, чтобы получить это убеждение. Либо буду все время находиться в кризисе уникальности, о котором я тоже обещал рассказать. Человек и в свои сорок-пятьдесят лет живет так, как будто он уникален. С одной стороны, конечно, это сильно портит отношения с другими людьми, потому что только он может получить то, чего хочет. Он все еще живет как маленький ребенок. Но есть и другая сторона, еще более тяжелая для этого человека. Она заключается в боли, с которой он сталкивается.
Если у меня нет опыта переживания похожести на других людей, тогда каждую ситуацию боли в своей жизни я воспринимаю как уникальную. И тогда пережить ее практически невозможно. Проблема в том, что если ситуация уникальная, то другой человек скорее изолируется от контакта со мной. В феноменологии суицидального поведения его динамика во многом обусловлена сложностью уникальности ситуации. Человек уверен, что ситуация, в которой он оказался, такая, с какой никто и никогда не сталкивался. Никогда другим людям не было так больно. В этом смысле он, конечно, прав.
Применительно к суицидальному поведению я бы рекомендовал, в отличие от учебников, где пишут безоговорочно принять уникальность ситуации, действительно признать: да, ситуация уникальная. Совершенно с такой болью никто никогда не сталкивался. Парадоксально, но после принятия этой уникальности у человека появляется возможность увидеть выходы и схожесть с другими людьми. Поэтому одна из важных вещей в избегании стыда заключается в том, чтобы считать себя уникальным. Тогда чаще всего человек приписывает себя либо к грандиозному, либо к депрессивному полюсу — в зависимости от того, сталкивается ли он с уникальным счастьем или с уникальной болью и горем.
Еще важно сказать про ранжирование. Для человека, который находится в ситуации стыда, очень важен идеал. Поэтому мне важно присосаться и быть принадлежащим к Андрею — как к терапевтическому аппарату, как к функции. И терапевту очень важно понимать, что на самом деле я делаю это только потому, что по-другому не умею. По-другому мне жутко страшно. Иначе мне придется столкнуться со всем потоком невыносимого ужаса из-за стыда, который эквивалентен несуществованию. Вы помните, что стыд ведет все равно к несуществованию, так же как ужас. Поэтому именно из этих чувств я просто не могу, не имею опыта приблизиться к Андрею.
Но это и есть главное условие терапии токсического стыда. Необходимое условие. Оно недостаточное, но необходимое. Это значит, что если его не будет, все остальное бессмысленно. Что бы вы ни делали, вы бесполезны. И поэтому наши интересы с Андреем различаются. Вот в чем засада. И в этом один из самых главных тупиков. Андрей, если он профессиональный терапевт, а так оно и есть, проходящий специализацию по диалогу и модели гештальт-терапии, что сильно помогает работе с токсическим стыдом, делает следующее: он все больше формирует основания для присутствующего контакта. Мне становится все труднее, и я все больше возмущаюсь в какой-то момент. Но Андрей не спешит ко мне приближаться. Он делает полшага и остается на этом месте. И мы пребываем какое-то время. Я привыкаю. Так я начинаю получать опыт: мы становимся ближе, а небо на землю не падает. И я научаюсь обращаться с тем, что у меня есть.
Конечно же, о стыде я могу пока не говорить. Если мы описываем ту картинку, о которой я говорил, то я, скорее, его даже не осознаю. Такого слова не появляется. Хотя, скорее всего, слово может даже быть, но я его не осознаю. Пока я справляюсь с тем, что рассматриваю Андрея как некоторый идеал, либо уже начал его к этому времени обесценивать. Это самая важная вещь. Обесценивание все равно будет. На одной только зоне восхищения терапия невозможна. Я должен сначала обесценить Андрея, чтобы справиться с этой тревогой. И только после этого Андрей начинает выдерживать это обесценивание. А это трудно в терапии.
Выдерживать обесценивание и при этом еще сбивать пафос этой функциональности, когда я хочу излечиться от мигрени, — только это мне и важно. Представьте, в каком напряжении находится Андрей. Может быть, даже еще покруче, чем с той яростью, когда я бью его в самые больные места. Я человек один из самых чувствительных, поскольку травмирован во все места. Поэтому я знаю, где ткнуть Андрея, чтобы ему было больно. Он, конечно же, тоже подготовлен к этому. Он говорит о том, что ты ранишь меня, мне больно, но он сообщает об этом и при этом выносит. Таким образом он создает пространство присутствующего контакта. Всем своим поведением Андрей присутствует в моей жизни.
Но как будто бы присутствующий контакт — это когда я сделаю шаг вперед. Как говорил командир батальона, когда я закончил общевойсковое училище, распределился в десантные войска, окончил отделение психологии, но пошел командиром в парашютно-десантный взвод. Когда я пришел, мне нужно было прыгать, и прыгать с бойцами. Поскольку десантный факультет они проходили еще в военном училище, они прыгали, а я не прыгал. Мне нужно было прыгать с бойцами. Я волновался сильно, было страшно. И комбат мне говорит: «Погодин, запомни, весь секс в первом шаге. Ты его либо делаешь, либо нет. Другого не может быть». Поэтому либо я нахожу в себе мужество оказаться рядом с Андреем, который последний год, например, демонстрирует свою готовность к присутствию, либо нет.
Но когда-то этот момент наступает, и тогда моя жизнь ухудшается еще сильнее. Паника возрастает. И теперь впервые, если раньше я с успехом игнорировал свой токсический стыд, то сейчас уже не могу. Сейчас он начинает выливаться в сессию. То есть я начинаю его осознавать. Я пока не могу о нем говорить, но уже начинаю осознавать. Андрей продолжает все время конфронтировать этот пафос функциональности, говоря про себя, про наши отношения, про переживания в контакте со мной, про то, как строится наш контакт. Мы, конечно, говорим и о моей жизни. Это не значит, что он говорит: не будем говорить о жизни. Нет, я, конечно, говорю о папе, маме, которые меня не любили. Но все, что я говорю, проявляется в контакте с Андреем.
Поэтому есть принцип «здесь и сейчас». «Здесь и сейчас» не значит, что мы запрещаем клиенту говорить о прошлом или будущем, о планах на будущее или о воспоминаниях. Нет, это прекрасно. Может быть, девяносто процентов сессии или даже сто процентов будет посвящено этому. Но процесс переживания находится только в этом пространстве. О чем бы я ни говорил. Если я говорю о своей маме, то я не просто говорю о своей маме, а говорю о своей маме Андрею. Неизвестно, была ли у меня такая мама, как я описываю. Никаких доказательств этому никто не найдет. Это мама сегодняшнего дня. Мама, кстати говоря, может измениться. И, может быть, через полгода мама уже будет другая. Поэтому в этом смысле важно не столько воспоминание, сколько процесс переживания, для которого эти воспоминания — повод.
Я начинаю жить все больше и больше. Следующая важная задача, которую нужно сделать Андрею: вы помните, что у меня нет права на ошибку. Потому что если бы у меня было право на ошибку, я бы не устраивал эту адскую пляску между идеализацией и обесцениванием, между грандиозностью и ничтожностью. Если бы у меня был этот опыт переживания себя как достаточно хорошего, несмотря на ошибки, я бы так не мучился. Поэтому очень важно, что Андрей может сделать для меня большое дело: продемонстрировать мне, что ошибаться можно. И что даже если человек ошибается, конец света не наступает.
В этом смысле важно, чтобы я имел возможность сейчас Андрею это рассказать. Например, если я рассказываю о том, как получил четверку в школе, и мне было плохо, либо ту злополучную историю про тройку по сольфеджио, которую я получил, Андрей меня поддерживает и говорит, что его уважение, о котором он говорил, никак не меняется от этого поступка. Потому что ведь я застрял в законах физики стыда не только по причине тройки по сольфеджио, а по причине того, что я как последний трус сбежал. И Андрей всем своим видом дает понять, что его уважение ко мне при этом меньше не стало. Я начинаю понимать, что, может быть, имею право на ошибку.
У человека нет такого ясного внутреннего текста: «я имею право на ошибку». Это некоторое ощущение внутри, может быть, не очень оформленное в словах и в ясном послании. Андрей может сам, например, в какой-то момент сделать интервенцию, которая меня ранит. Я остаюсь в контакте, но в сильном переживании. На следующей сессии я ему говорю про это. А он мне отвечает, например: «Прости меня, пожалуйста». И я понимаю, что Андрей сделал ошибку, просит прощения, но все еще не умер. Для меня это важный сигнал, что я могу находиться в контакте, будучи несовершенным, рядом с другим несовершенным человеком.
И вот тут-то появляется возможность появиться стыду. Вдруг по каким-то маркерам оказывается, что я уже не так сильно завишу от способов не переживать стыд, и он начинает появляться в контакте. Вдруг я рассказываю какую-то историю на очередной сессии, Андрей обращает внимание, что, когда я начал говорить о ней, моя голова, спазмировались мышцы шеи, втянулась в плечи, плечи чуть приподнялись, я опустил глаза и немного отвел их в сторону, мое тело напряглось, при этом я покраснел. Он говорит, что со мной происходит, дает некоторое отражение и внимательно спрашивает: «Слушай, можешь описать, что с тобой происходит?» И я описываю, что со мной происходит.
Чаще всего этот симптомокомплекс стыда будет связан, во-первых, с физиологической реакцией, о которой я сказал, а во-вторых, обязательно с желанием исчезнуть. И тут важно понимать одну неприятную вещь: хорошая терапия значительно ухудшает жизнь человека. Ему становится болезненнее, труднее, появляется все больше тупиков, и иногда он доходит до отчаяния. Но важно, что Андрей меня в этой ситуации не бросает и потихоньку вселяет в меня надежду. Например, какими-нибудь простыми красивыми фразами. Типа: «Прорвемся».
Я говорю к концу сессии: мне плохо, тяжело, неужели я всегда буду таким больным? Я все время наступаю на одни и те же грабли. Да что за жопа такая, сколько можно? Я столько денег угрохал на терапию, а пока ничего нет. Это еще одна шпилька в сторону Андрея, еще одна шпага. Так происходит. Но он выдерживает это и как будто говорит: ничего, похоже, мы через это прорываемся. И тогда стоит, может быть, начать потихоньку больше присутствовать в контакте. На этом фоне появляются какие-то другие чувства, и стыд потихоньку становится менее убивающим меня.
На этом этапе я оказываюсь гораздо более способным слышать Андрея, когда он говорит про свое уважение, любовь, признание меня, какие-то другие слова. И теперь я способен к впечатлению. Самое время Андрею фокусироваться на том, чтобы дать мне возможность впечатляться его словами. Он говорит мне какие-нибудь слова. Я прошу: «Скажи мне что-нибудь хорошее». Он отвечает: «Я уважаю тебя за смелость, которую ты проявляешь сейчас». Я говорю: «Спасибо», — и отвожу взгляд в сторону. «Что ты делаешь?» — замечает Андрей. Он видит, что я отвожу глаза. Андрей не дает мне сбежать. Я снова вынужден вернуться к нему. И он помогает мне осознать, что происходит во мне как отклик на его слова.
Он может спросить очень просто: «Опиши то, что сейчас с тобой происходит». Или еще проще: «А как тебе слышать, когда я тебе говорю: я уважаю тебя?» Он повторяет: «Я уважаю тебя», — говорит Андрей. И я вдруг ловлю себя на ощущении, что, например, очень тронут. Я говорю: «Мне очень трогательно». Андрей может попросить меня действительно это пережить. Потому что я могу сказать «я радуюсь», «я благодарен» и не пережить этого ни одной секунды. Знаете, как мы говорим автоматически: «Спасибо». «Ты хорошо выглядишь». «Спасибо». Но такого «спасибо» не надо. Андрей не дает мне свалиться с этого места и просит меня пережить, например, свою тронутость или благодарность.
Как? Например, сказать это ему. Глядя в глаза. И вдруг я говорю: «Спасибо тебе большое, Андрей, за то, что…» — и дальше говорю что-то свое. Меня всего выворачивает наизнанку, а Андрей всячески поддерживает этот процесс. И тогда возникает вопрос: как я меняюсь в этот момент? Как вы думаете, как я поменялся за этот описанный год терапии? На самом деле ответ довольно простой. Я начинаю ощущать стыд и могу о нем говорить. Я могу о нем говорить, и он может жить, и на его фоне может появляться желание.
Я научаюсь организовывать присутствие, контакт. В жизни появляются новые люди, и я начинаю в контакте с окружающими устанавливать более близкие отношения. Сначала у меня появляется все более простой доступ к впечатлениям, которые есть. По ходу формируется некоторый образ, некоторое устойчивое представление о себе. И только тогда, по сути, терапия начинается. Может даже появиться признание сложности жизни. Я могу, например, обратить внимание на ту умершую свою жизнь, которая была все эти годы, и признать, что вообще-то ее надо отстраивать заново.
Как немцы после войны. До основания фактически разбомбили Минск. Вообще-то нужно сначала признать, что Минск — руина, для того чтобы строить город. Так и сделали в сороковых-пятидесятых годах. Так и я признаю, что у меня никогда не было близких отношений. И начинаю экспериментировать. С Андреем было просто. Почему? Совершенно верно: он подготовлен как диалоговый феноменологический психотерапевт. Конечно же, я возвращаюсь домой, а там люди не очень подготовленные. Но представьте: я, кажется, за кого-то там вчера женился или вышла замуж. Этот кто-то был холодным, таким же отвергающим, как и я. И вот я возвращаюсь домой. Вы представляете, что происходит с моим партнером, когда я так меняюсь?
У него паника, страх, тревога. Он, конечно, спрашивает: «В какую секту ты ходишь?» Начинает меня стыдить, по крайней мере провоцирует ситуации стыда. В общем, у него паника, и он должен систему стабилизировать. Это даже не столько он сам, сколько он как житель системы. Система стремится к восстановлению баланса.
Дальше одно из двух. Либо мы в конце концов расстанемся с этим человеком, либо система будет приходить в новое состояние равновесия. Конечно, прекрасно, если бы мой партнер тоже пошел на терапию. Желательно не к Андрею, как вы понимаете. В итоге я оказываюсь более счастливым. Что лучше: быть мертвенькой или не быть мертвенькой? Не быть мертвенькой. Поэтому важно не питаться иллюзией, что после терапии вы станете совершенными существами и жизнь будет полна одной только радости. Нет, терапия для этого не предназначена. Но радости в ней тоже будет больше. И боли тоже станет больше. Сегодня порадовалась, завтра порадовалась — но и болезненность жизни возрастет. Так что прежде чем пойти на терапию, решите, хотите ли вы себе такой новой жизни.
Итак, ваши вопросы по стыду. С лекциями, кажется, закончили. Ну а теперь пару слов о зависти. Зависть — это тоже одно из ранних, скорее, чувств. Она всегда относится к ситуации, в которой кто-то имеет нечто, что я тоже очень хочу. Зависть — это такой же саркофаг желания, как и стыд, даже в большей степени. В этом смысле в зависти всегда очень много желания. Вне зоны желания зависть просто не может появиться, как и стыд. То есть я чего-то хочу, что есть у другого. И в этом смысле зависть — прекраснейшее чувство, одно из тех чувств, которые делают нас живыми и помогают строить свою жизнь в соответствии с тем, какие желания у меня возникают. Поэтому зависть принципиально очень важна.
Но зависть бывает разной. Люди говорят: белая и черная, творческая и токсическая. Я бы сказал, что на самом деле нет типов зависти, как и типов стыда. Мы условно говорим, что есть творческий стыд и токсический стыд, но речь идет только об одном: о способе обращения с этим чувством, о том, происходит ли это в зоне переживания или вне зоны переживания. Я иногда думаю, что само по себе, когда мы говорим «очень сильное чувство», «сильная боль» или «сильный стыд», это иллюзия. Может быть, это пока сложно для восприятия, но мне кажется, чем дальше, тем больше, что это так. Интенсивность чувств — это некоторый способ восприятия способа обращения с ними. Сильное чувство — это неблагополучное обращение с этим феноменом. Другими словами, это непереживание, отказ от переживания. И в этом смысле любое чувство в переживании принципиально выносимо.
Психотерапия обладает потрясающей силой суггестии. И в этом смысле требуется мужество терапевта и некоторый объем часов личной терапии, чтобы иметь мужество не питаться властью подобного рода. Мне кажется, чем меньше терапевт зависит от своей власти над клиентом, тем более экологичным терапевтом он будет. Поэтому мы принципиально не знаем, с чем связано что-либо, и должны быть осторожны.
Первый способ обращения с завистью — это ее игнорирование. Как правило, исход здесь — апатия. Потому что сильное желание, которое похоронено, истощает. Представьте, что у вас есть 20 тысяч долларов, и вы все 20 тысяч потратили на что-то. У вас что-то останется? Даже на психотерапию ничего не останется. Поэтому чем более сильное желание хоронится в зависти, тем больше общее витальное истощение будет с вашей стороны. Это первый способ: «Я никогда никому не завидую».
Второй прекраснейший способ, один из самых популярных в нашей культуре, уже менее токсичен и сильно помогает справиться с завистью. Не знаю, как его назвать, но примерно так: сделай гадость другому. Он работает прекрасно. Если вы заметили, что кто-то обладает чем-то, чего у вас нет, это можно испоганить. Например, пришла на лекцию какая-то молодая женщина в более красивом платье, чем у нас, и ей достается внимание. А вам ничего не достается. Как можно обойтись с этим способом? Ну, например, сказать что-нибудь такое, что вроде бы изящно, но с уколом. Примеры наших собственных тонкостей и нашей организации мы всегда придумаем. Этот способ может быть грубоватым, а может быть очень изящным, но так или иначе попускает.
Например, в психологической среде очень приятно, когда у коллеги выходит какая-то книга, обсудить ее с другими коллегами и наговорить кучу гадостей. Попускает. Но собственная импотенция от этого никак не восстанавливается, творческая импотенция никуда не девается, хотя попускает сильно. Это как ребенок, который, по Кляйн, делает гадости родителям. У Мелани Кляйн есть очень красивый пример в работе «Зависть и благодарность». Она приводит пример того, что зависть — довольно раннее чувство. Мы этого, конечно, не знаем, это лишь теория, тем более аналитическая. Но правда в том, что ребенок может делать гадости родителям, таким образом справляясь со своей завистью. Мы, конечно, ничего не понимаем про мотивацию ребенка, но про взрослых понимаем очень хорошо. Итак, сделать гадость ближнему своему — прекрасный, один из самых рабочих способов.
Следующий способ — мы эволюционно продвигаемся все выше, к более зрелому варианту. Какой он? Восхищение? Иногда и так, но чаще, если говорить не о самом переживании зависти, а о способе обращения с желанием, которое лежит в ее основе, это попытка добиться того же, что есть у другого. Прекрасный способ. Написать две книги. Вне зависимости от своих способностей, что самое страшное. С одной стороны, это вроде бы движение вперед, но представьте: кому-то книга дается быстро, а кто-то будет мучиться, корячиться, испортит всю свою жизнь, но добьется-таки к старости этого результата. Я уж не говорю об изящности фигуры: тоже можно потратить жизнь на то, чтобы это получить. Купить такую же машину. Купить такое же платье и прийти на следующее трехдневное в таком же платье. Или, например, увидели женщину, которой восхищаются мужчины, и решили сделать так, чтобы восхищались вами. То есть этот способ эволюционно довольно высок, вполне хороший.
Но в чем его побочный эффект? Беда в том, что, может быть, мне этого вообще не надо. И это одна из самых важных вещей. Если это локальная штука, которую можно реализовать за месяц, два, три, это ладно. А если десять лет? А если двадцать? А потом через двадцать лет оглянуться и понять, что это мне не нужно. Представляете, какой кошмар? Поэтому такие люди живут, как правило, не своей жизнью, а отраженной жизнью других людей. Причем тот, кому я завидую, может тоже жить отраженной жизнью. Такая цепочка может быть бесконечной. Все они живут отраженной жизнью Сократа. В этом смысле этот способ всегда обладает побочным эффектом искусственности, артефактности. Это не моя жизнь, на самом деле, я живу чужой жизнью. И, конечно, это неприятно, хотя если этого не осознавать, то так можно жить довольно долго.
Насытиться этим невозможно по той простой причине, что если я ем то, что мне не годится, то насытиться я не могу. И это одна из причин, по которой люди все время коллекционируют достижения, достижения, достижения и при этом остаются голодными. Несчастные люди, на самом деле.
И есть четвертый способ, из тех, которые я хочу описать, единственно здоровый. Он заключается в том, что я начинаю воспринимать зависть в процессе переживания как некоторый маркер места, в котором похоронено мое желание. То есть для меня зависть означает, что я тоже чего-то в этом месте хочу. «Хочу» и «чего-то» — два ключевых слова. В предыдущем способе было «хочу этого», а здесь — «хочу чего-то, пока не знаю чего». То есть зависть маркирует место, где у меня есть желание. Не обязательно то же самое, не обязательно даже рядом. Чаще всего это та же потребность, но путь к ней может быть совершенно иным.
Другими словами, если другой человек написал книгу и получил признание, или у него много благодарных учеников, я понимаю, что здесь есть потребность признания. И потребность признания для меня важна, но способ ее удовлетворения может быть иным. Не обязательно покупать такую же машину, не обязательно вообще покупать машину. Это может быть другой способ удовлетворения той же потребности. Например, мужчина, который заметил у другого мужчины Porsche, не обязательно покупает Porsche. Способов увеличивать пенис множество, и это может быть совершенно другой способ. Например, купить мотоцикл. Или яхту. Или прекрасную жену. Или какое-то еще достижение, например премию киевской администрации. Или заработать много денег. Или взятку. То есть я воспринимаю зависть лишь как маркер некоторой зоны, в которой находится моя потребность.
Дальше я останавливаюсь и внимательно прислушиваюсь. Как правило, при помощи терапии, разумеется. Конечно же, в зоне зависти, если это чувство возникло, моя потребность пока оказывается блокированной. И тогда терапевт Андрей помогает мне это осознать. Он может сказать: «Слушай, ты вот завидуешь ему или ей. Какие чувства есть?» Но все начинается только с переживания, только из зоны переживания. Вне присутствия контакта и переживания все остальное — ментальная мастурбация, не более и не менее. Но Андрей снова выстраивает со мной отношения присутствия и контакта, и я начинаю говорить о зависти. По ходу этого что-то происходит с моей витальностью, что-то происходит с телом. Андрей помогает мне осознать желание, которое лежит в основе. Но сначала, конечно, я прихожу к нему с тем способом обращения с завистью, который у меня уже есть. Зависть редко, почти никогда не предъявляется прямо. Даже предположить это трудно.
