У меня есть вопрос к этой картинке. Хочу проверить, правильно ли я понял. Мои воспоминания о прошлом опыте, мои привычные шаблоны поведения, мои напряженные потребности — это все точно такие же равноправные элементы поля, да? Совершенно верно. Как только ты это видишь, можешь это пощупать, это называется феноменом, это составляющая феноменологического поля, то есть той реальности, в которой ты живешь. Совершенно верно. Мы живем с вами в поле феноменов, то есть некоторых фактов нашего сознания.
Если совсем просто, то чем отличается естественная валентность от напряженной, принудительной? Если просто, то принудительная валентность производна от некоторой усвоенной парадигмы. Это некий паттерн, который жестко зашит в поведение человека. Совершенно верно. То есть принудительная валентность — это такая сила, которая поддерживает существование хронической ситуации низкой интенсивности. Те привычные способы нашего поведения, и не только поведения, но также восприятия, переживания, чувствования, ощущения, становятся привычными именно для того, чтобы закрепиться.
Когда вы строите домик из спичечных коробков, очень важно, чтобы одно ложилось на другое, чтобы была некая структура. Так вот, валентность — это то, что скрепляет эту структуру. Представьте, что этот домик из спичечных коробков — и есть хроническая ситуация низкой интенсивности, то есть то, как мы привыкли строить контакт и тем самым формировать поле в каждую секунду нашей жизни. Если мы толкнем настоящий спичечный домик, он развалится. Но в психике это не так. Этот домик толкаешь, а он опять собирается. Так вот, та сила, благодаря которой он собирается в этот условный, в кавычках, в неклиническом смысле слова невроз, и есть принудительная валентность. Понятно? То есть это та сила, которая все время воссоздает хроническую ситуацию низкой интенсивности. Это та сила, благодаря которой, возвращаясь ко вчерашнему примеру, мы снова и снова убеждаемся, что все мужики козлы.
По-прежнему остается принудительная валентность, и она может быть, соответственно, положительной и отрицательной: то, что притягивает, и то, что отталкивает, сила притягивающая и сила отталкивающая. Но у каждого элемента поля в этом смысле, конечно же, есть также некоторая сила, с которой этот элемент стремится проявиться. Это мы называем естественной валентностью. Задача терапии заключается в том, чтобы открыть человеку доступ к естественной валентности.
Вот про этот спичечный коробок интересно: почему мы изменяемся медленно? А зачастую изменяемся, изменяемся, а потом обратно возвращаемся к прежним способам жизни? Именно по этой причине: принудительная валентность втягивает нас в типичный, удобный, комфортный, хоть иногда и болезненный, но тем не менее лучший из имеющихся способ жизни.
Зачастую мы живем, минуя впечатления. Что бы нам ни говорили другие люди, даже самые ценные вещи: «ты дорог для меня», «ты важный для меня человек», — мы иногда, например, в силу смущения, страха, вины или каких-то еще комплексов, чувств, стараемся проскочить мимо этого. Чтобы не покраснели щеки, чтобы ухо зацепило мочку — и дальше прошло. А весь фокус заключается в том, что иногда мы в терапии делаем только одно: «стоп, стоп, стоп». Когда фраза прозвучала, мы спрашиваем клиента: «А как ты на нее реагируешь сейчас?» Тем самым мы останавливаем и заставляем мир произвести впечатление на него.
Весь фокус в том, что здесь мы живем, видя только вот это, вот это, вот это, а все остальное проскакиваем. И если кто-то говорит фразу относительно чего-то, что находится вне этой привычной зоны, она проходит по касательной. А изменения лежат только здесь, не там, где мы уже привыкли смотреть. Не в том, что мы привыкли видеть, а в том, чего мы никогда не видели, а точнее, ежедневно, ежеминутно, возможно, сталкивались с этим, но игнорировали.
Например, наши убеждения будут сильнее. Если мы считаем, что все мужики козлы, мы никогда не заметим ничего, что противоречит этому убеждению. Никогда, условно говоря, пока не появится кто-то, сильный мужик, не козел, который все-таки это опровергнет. Хотя слово «доказательство» здесь не очень годится, потому что любое доказательство будет опровергнуто. Понятно. Ну, положим, в нашем случае это терапия. Конечно, человека меняют и разные другие вещи. Например, информация о том, что у него опухоль где-нибудь в желудке, и он начинает слышать слова, которых не слышал раньше, что его любят. А потом — несчастье, либо умирает, либо вдруг случается спонтанная ремиссия. Чудеса бывают.
Так вот, терапия всегда движется по пути замечания чего-то нового, не больше и не меньше. Весь смысл терапии заключается в этом. Мы замечаем сегодня, в эту секунду, то, чего не видели вчера. И не будем же утверждать, что вчера этого не было, и завтра не будет, и минуты назад не было. Это все реконструкция. Если вы думаете, что у вас было прошлое, то это безопасная фантазия, которой вы спасаетесь от того, что вы называете психозом.
Итак, еще вопросы? Я ответил на вопрос сейчас? От чего я стал говорить «да»? Ребята, у меня к вам просьба: если вам что-то непонятно, задавайте вопрос. Я постараюсь свой текст сделать более понятным. И вообще я обещаю, что дальше постараюсь его не усложнять. Я только начал его усложнять, но вчера передумал, сейчас попробую этот текст упростить. Оставлю, может быть, усложнения для каких-нибудь следующих лекций.
Принцип творческого приспособления. Итак, есть спичечный домик. Спичечный домик, который мы условно называем хронической ситуацией низкой интенсивности. Спичечный домик — это некоторый конгломерат и связь некоторых феноменов, то есть того, что мы привыкли замечать. Так понятно? То есть то, что мы привыкли замечать, как-то связано между собой. И исходя из того, что мы привыкли замечать, мы строим вполне адекватный этому способ строить отношения с людьми. Что-то мы игнорируем, чему-то уделяем специальное значение, но никогда не переживаем. Вот это важно.
Хроническая ситуация низкой интенсивности всегда существует вне зоны переживания. По какой причине? Потому что переживание — принципиально неуправляемый процесс. Его невозможно предсказать. Если переживание началось, то мы не можем сказать, что будет через секунду, через две. Это всегда неожиданность. Поэтому переживание — это роскошь. Я уже говорил, что психотерапия — это роскошь, поскольку целью ее является переживание.
Представьте себе: вы привыкли жить все время в этом спичечном домике. Сколько должно быть ужаса, чтобы лишиться его и оказаться в мире, который принципиально непредсказуем. Именно поэтому у каждого из вас есть масса вещей, если вспомните, которые вы делаете привычным образом: в отношении своих близких, коллег, друзей, детей. Я уже не говорю о каких-то типичных процессах, которые вы совершаете в жизни, не задумываясь о том, как это происходит, не переживая. Собственно, цепочка действий, которую мы совершаем, нужна для того, чтобы не переживать.
Просто иногда эта цепочка формирует что-то, от чего мы начинаем страдать. Начинает что-то болеть. Душа начинает болеть. Голова, сердце. Я задыхаюсь, чешусь, развожусь, испытываю боль в отношениях с детьми, которые перестали признавать меня как родителя, например. Или просто умираю. От чего-то страдаю. И тогда я прихожу. В общем, сама по себе цепочка хронической ситуации не хороша и не плоха. Она нужна. Эта ситуация спасает нас от того, чтобы переживать каждую секунду своей жизни, что может быть просто мучительно. То есть мы делаем что-то не задумываясь, экономим силы в некотором смысле. Но попутно мы, конечно, утрачиваем краски. В широком смысле этого слова: краски, запахи, вкус к жизни.
Но в тот момент, когда к этой цепочке присоединяется симптом, который начинает беспокоить, в этот момент и клиент, или мы, приходим к терапевту, и клиент говорит: «Что-то мне плохо. Хочу, чтобы было хорошо». Совершенно верно. Но он не знает, что для этого нужно разрушить всю его жизнь, чтобы ему стало хорошо. Хотя, кстати, здесь я бы развел два слова, на которые ссылался недавно: деструкция и деконструкция. Психотерапия — это процесс деконструктивный, не деструктивный. Мы не разрушаем, а разбираем. Хотя, наверное, слово «разрушение» тоже годится. По крайней мере, именно его использует Фредди Перлз, говоря об агрессии. Фредди Перлз говорит, что мы разрушаем привычные связи между какими-то элементами феноменологического поля.
Так вот, человек приходит с этим домиком и говорит: «Болит». А мы знаем, что здесь домик стоит. И очень важная вещь следующая. Для того чтобы симптом перестал существовать, как и для способа удовлетворения какой-то потребности, нам нужно совершить некое агрессивное действие, проявить агрессию к этому домику, разобрать его по кирпичикам, ударить его, чтобы он рассыпался. Потом он опять начнет собираться, вы помните. Но важно, чтобы он рассыпался. И вот эта активность, которая связана с тем, что человек подвергает деконструкции существующий способ жизни, хроническую ситуацию низкой интенсивности, Фредди Перлз называет агрессией.
С этого начинается гештальттерапия. Вы помните, что первая книга, которая появилась на рубеже 1941–1942 года прошлого столетия, называется «Ego, Hunger and Aggression». И агрессия является одним из самых основных концептов, который ляжет в основу будущей гештальттерапии. Эта книга появляется за десять лет до появления гештальттерапии. Но уже в этой книге — кто читал «Ego, Hunger and Aggression»? Поднимите руки. Частично. Полруки какой-то. Частично прочитанная книга. Почитайте эту книгу. Даже если вам станет трудно, попробуйте почитать ее до конца. Какие-то идеи у вас останутся. Это значит, что все равно через полгода вам следует прочитать ее еще раз или через год. И с третьего раза она будет усвоена вами гораздо лучше, чем в первый. Это важная книга, и там содержатся очень важные понятия.
Сейчас я хочу дотронуться только до нескольких концептов из этой книги. Один из этих концептов — агрессия. Другой концепт, давайте я сразу их накидаю, чтобы потом не отвертеться, а вы скажете: «Ты ведь обещал об этом рассказать». Еще один концепт, про который мне хочется сказать, — это представление о функции выбора, то, что чуть позже будет названо эго-функцией, а именно функцией принятия-отвержения. Еще одна вещь, про которую стоит сказать, — это тупик имени Фредерика Соломона, который разрешается посредством появления чего-то нового. Тупик. Попросите меня об этом рассказать. И важное понятие — конфликт. И особенно попросите меня подчеркнуть вред преждевременного разрешения конфликта. Спросите меня также, что такое инициируемый кризис, если успеете сегодня. И, конечно же, я хочу затронуть тему концепции ментального метаболизма. Это базовая концепция, которая появляется также в этой книге «Ego, Hunger and Aggression».
Итак, начнем с агрессии. Для того чтобы жизнь человека изменилась, ему необходимо быть агрессивным. Но здесь важно понять, что под словом «агрессия» понимает Фриц Перлз. Слово «агрессия» довольно замыленное. И чаще всего под ним понимается некоторая разрушительная сила. То есть агрессия чаще всего ставится нами в знак равенства с насилием, со злостью, с яростью, с чем-то, что направлено на уничтожение либо разрушение. И это плохо. Например, известная книга крупнейшей величины в науке XX столетия Конрада Лоренца, где он описывает начало этологии, так и называется: «Агрессия, или так называемое зло». Это показательно.
Поэтому на протяжении многих десятилетий, а может быть и столетий, особенно в XX веке, под словом «агрессия» понималось все самое страшное. Например, агрессия одной стороны к другой. Война называется словом «агрессия». Агрессор — и мы сразу представляем себе человека в бронежилете с автоматом, который стреляет по нам, или по крайней мере человека с ножом или с окровавленными зубами, который движется в нашу сторону. Это страшно. Агрессия. Или в штатовском цилиндре. Империализм — это агрессия империализма, это зло. Многие из нас выросли на этих картинках: дядюшка Сэм в шляпе, с автоматом за спиной и атомной бомбой, с ракетами за его спиной, и оскал обязательно, с мешком денег, которые он на человеческих жизнях заработал. Вот это агрессия.
Конечно, предпринимались попытки немного обелить агрессию. Например, если вы вспомните, наверняка читали эту книгу, по крайней мере были в курсе на одной из дисциплин, если учились на психфаке, — «Анатомия человеческой деструктивности» Эриха Фромма. Не того Фрома, который связан с гештальттерапией, не путать с ним. Эрих Фромм, аналитик, с двумя «м». А наш Фром — Изидор Фром, с одной. Так вот, Эрих Фромм разделяет агрессию на конструктивную и деструктивную. Это одна из довольно значимых попыток в психологии реабилитировать понятие агрессии.
Что делает Фриц Перлз? Он возвращает агрессии ее самое древнее звучание. Агрессия обозначает, если память мне не изменяет, в переводе с греческого просто движение вперед. То есть агрессия буквально — это некоторая активность, направленная на изменение окружающего мира. Вся наша жизнь — агрессия. Все является агрессией, если я предпринимаю действие по изменению своей жизни. Например, буквально для того, чтобы мне было удобно, я должен уничтожить предыдущую позу, предпринять некоторую активность, чтобы мне стало комфортно. Или, например, я могу попросить кого-нибудь из вас принести мне еще чаю. И тогда этот другой, если захочет, конечно же, поскольку мы все свободные люди, может предпринять некоторые действия.
Так же и человек. И тут несколько слов я скажу о концепции ментального метаболизма. Известное словосочетание для вас? Это то, с чего начинается такой прообраз гештальттерапии. Это, опять же, вы все можете прочитать в книге «Ego, Hunger and Aggression». В принципе, Перлз говорит о том, что на самом деле он проводит следующую мысль. Так, шаг назад. С чего начинается гештальттерапия? В 1936 году, если вы помните, Фриц Перлз приезжает со своим первым в жизни гениальным открытием на Всемирный психоаналитический конгресс из Южной Африки. Вы помните, в 1933 году он туда уехал. Конечно, он помнит. Я полагаю, что вы читаете книги, в том числе и автобиографический текст «Внутри и вне помойного ведра».
Так вот, он приезжает туда с одной очень важной идеей. В то время под сопротивлением в психоанализе понимался некий комплексный феномен, когда клиент, условно говоря, что-то предпочитает не отдавать в процессе терапии. Другими словами, говоря аналитическими терминами, сопротивление — это анальный феномен. Сжимая анальный сфинктер, я просто не выделяю тот материал, который мог бы помочь в продвижении аналитической работы. Это в самом общем виде, сейчас не описывая концепцию сопротивления. Может быть, мы к ней придем где-нибудь по осени. Я расскажу больше о сопротивлении, как оно понимается вообще в психотерапии, в гештальттерапии в частности и, может быть, в диалоговой модели терапии в особенности.
Но Перлз приезжает с важным открытием. Он заявляет о том, что сопротивление — это оральный феномен. А именно: клиент предпринимает или отказывается предпринимать попытки воздействовать на некий психический материал, с которым сталкивается в жизни. Другими словами, так появляется идея интроектов. Он отказывается критиковать незыблемые ценности, положим, своей семьи. Например, вот эта уже полюбившаяся нам ценность «все мужики козлы» не подвергается критике. Человек отказывается пережевывать зубами этот материал. То есть это феномен оральный.
Его, конечно, поднимают на смех, но вкупе с его печальной и, надеюсь, всем вам известной встречей с Зигмундом Фрейдом это стало основанием не для ревизии психоанализа, а для создания гештальттерапии. Это важный акт. На самом деле, если бы не эта поездка 1936 года, не печальный тринадцатиминутный разговор с Зигмундом Фрейдом, гештальттерапии, возможно, никогда бы не было. Если бы, например, Фрейд похвалил Фрица и сказал: «Ты молодец. Твой доклад внесет очень важный вклад в развитие психоанализа», поддержал бы его на следующий день на конгрессе, Фриц, возможно, уехал бы удовлетворенный, и гештальттерапии не появилось бы. Или появилась бы не в 1951–1953 годах. Я думаю, что все равно кто-нибудь ошибся бы. Думаю, что Фрейд обложался бы через год-два, и все равно гештальттерапия как протестная реакция великого, без сомнений, человека создала бы этот совершенный метод, которым мы сегодня с вами пользуемся.
Итак, что значит эта агрессия, это сопротивление, имеющее оральный характер? Фриц Перлз предлагает посмотреть, каким образом существует и функционирует психическое. И проводит очевидные аналогии между метаболизмом, некоторым процессом поглощения пищи, усваивания питательных веществ и последующим актом освобождения организма от использованных материалов. Грубо говоря, как человек ест, переваривает и какает. А потом снова ест — желательно, чтобы цикл не был замкнутым, — снова переваривает и снова какает. Я пью и снова писаю, помните? Так вот, Фриц Перлз обнаруживает, что есть очевидные аналогии между тем, как человек ведет себя с пищей, и тем, как человек ведет себя с психическим. Только в первом случае он, как правило, гораздо более мудр, а во втором — как раз не очень.
Это, кстати, довольно интересная история, небольшое отступление. Эволюция человека идет очень давно. Когда появился человек — сорок тысяч лет назад, сто тысяч лет назад, не так важно. Пусть сорок тысяч лет назад. Так вот, когда появился Homo sapiens, с тех пор, как говорят многие эволюционисты, эволюция человека по морфогенетическому пути остановилась. Здесь фактически ничего нового за это время в человеке не появилось. Но началась эволюция по пути ментальному. Человек начал эволюционировать совершенно в другом месте — в том, как он обращается с психической информацией. И эта эволюция в настоящий момент достигает некоторого единого ментального поля, которое Вернадский когда-то обозначил словом «ноосфера». Тейяр де Шарден и Вернадский обозначили это именно так. То есть на самом деле мы никак не изменились. Другими словами, метаболизм, который мы привыкли осуществлять, существует уже очень давно, в то время как психический метаболизм — не так давно. И наш психический организм не очень приучен так эффективно обращаться с психическим материалом, как с картошкой, мясом и так далее. Поэтому у нас еще есть все перспективы для развития.
Возможно, только конец света в следующем году нас остановит, но кто его знает. Сейчас говорят, что все вип-ложи на пирамидах Майя уже раскуплены за безумные деньги, потому что именно оттуда, говорят, начнется конец света. Только я не понимаю, зачем там присутствовать. Но, говорят, какие-то безумные суммы уже заплачены. Люди готовятся к 21 декабря 2012 года. Стоять у истоков, что называется. И где стоять в конец света — в фан-зоне, на танцполе, в киевском метро, — в общем, мне кажется, все равно. Но мы должны понимать, что психический метаболизм находится еще в процессе своего развития, поэтому многое здесь довольно простительно.
Оказывается, что и здесь действует тот же самый принцип. Для того чтобы человек жил здоровым — к вопросу о здоровье, я до сих пор не знаю, есть ли потребность в здоровье, к сожалению, не могу ответить на этот вопрос, — но для того чтобы человек был здоровым, условно говоря, потому что вы знаете, что здоровых людей нет, есть практически здоровые, как в карточках пишут, если недообследование, — человек должен, встречаясь с теми или иными элементами поля, которые попадают в его осознавание и начинают называться феноменами, часть этих феноменов присваивать, например принимать, а часть отвергать. Так или иначе, он должен становиться агрессивным по отношению к этим феноменам.
И тут вступает эта аналогия. Человек, встречаясь с каким-то опытом, вначале этот опыт целостный, в виде некоторого события, должен вцепляться в него психическими зубами, разгрызать, отправлять через психический пищевод, психический желудок и дальше по всему этому воображаемому тракту. То есть психическое тоже должно быть переработано, а не просто проглочено целиком.
Здесь мне вспоминается культурный пример потлача. Это еда, выпивка, подарки, что очень важно: одарить подарками всех пришедших и устроить такое изобилие, чтобы всем было хорошо, все пьют, все веселятся — почти все, кроме приглашенных. По какой причине? У потлача есть одна очень важная задача: теперь второе племя обязано совершить ответное действие, причем действие, которое превышает по богатству, роскоши, приношениям и подаркам первый прием. И это до бесконечности. Вплоть до того, что, когда в этом участвуют отдельные кланы и семьи, дело может доходить до убийства тех, кто не справляется с этой задачей. То есть это довольно агрессивный феномен. Вообще-то это на самом деле унизительно.
Представьте, что у вас есть приятель. Вы зарабатываете на психотерапии или школьным психологом двести долларов, а он может потратить, например, десять тысяч долларов в один день и дарит вам какой-нибудь подарок. Как вы себя чувствуете? А если он дарит второй раз, третий? Если вы нечувствительны к этому, прекрасно, можете жить дальше. Многие люди так живут и прекрасно. Но вообще-то это действие довольно агрессивное. Или он приглашает вас в ресторан и все время за вас расплачивается. Если это не ваш парень, конечно, хотя и это многое меняет, но культурная идея потлача сюда все равно распространяется. В общем, это довольно агрессивно. И скоро вы начнете чувствовать себя неловко. Собственно, вы почувствуете в полной мере агрессию на себе.
Это было небольшое отступление. Я уже не помню, с какого момента и с какой целью его делал. А, да, изобилие. В какой-то момент стоит отказаться от тех питательных веществ, которые уже не нужны. Ребенок, как правило, отказывается: пососет немножко — и все, и спать ложится, и дальше у него все прекрасно. Иногда взрослые, как я уже сказал, этого сделать не могут. Поэтому даже сосунковая агрессия характерна не для всех. Некоторые клиенты в какой-то период своей жизни, так же как участники группы, готовы поглощать все без конца, без остановки. Правда, зачастую за счет укороченного кишечника. Другими словами, все, что не услышали, то и нагадили в том виде, в котором услышали, то есть не получая ничего. Понимаете эту метафору?
То, что клиенты слышат, например, я помню одно из сильных впечатлений, когда приехал на семинар Фрэнка Фаррелли десять лет назад. У него был такой стеб по отношению к традиционной психотерапии. Он говорит: приходит клиент такой немощный, едва стоит на ногах, сдутый, щеки втянуты, и говорит: «Боже, как мне плохо». И терапевт накачивает его: «Ты молодец, да ты сможешь, да ты прорвешься, да твоя жизнь имеет смысл». Я так показывал Фрэнк. И после этого через неделю клиент приходит снова такой же, и терапевт начинает снова свою нелегкую работу, может быть, хорошо оплачиваемую. Тем более такие клиенты, как правило, приходят бесконечно. Практика может быть чрезвычайно длинной и богатой. Можно увеличивать цену, потому что доллар растет, не снижать частоту встреч, и таким образом ваши гонорары будут в месяц все больше, больше и больше. И использовать все зависимое поведение этого человека.
То есть сосунок не способен дифференцировать, что мое, а что чужое. В этом смысле это нормальный период в развитии некоторых клиентов, особенно если вы имеете дело с зависимым человеком. Он не может только потому, что вы этого хотите, перейти к следующему периоду, который Перлз называет дентальной агрессией. Иногда можно встретить выражение «резцовая агрессия». Это период, когда у ребенка появляются резцы, передние зубы. Моляров еще нет, но передние зубы уже есть. И ребенок, так же как клиент, оказывается в состоянии кусать за открывшуюся часть тела терапевта, говорить, что ему это не нравится, то не нравится, и вообще то, что терапевт говорит, кажется ему сомнительным.
Именно этот феномен, похоже, был впервые замечен в 1936 году Фрицем Перлзом и выдан под названием орального сопротивления. Но теперь клиент хотя бы может, так же как ребенок, откусывать кусочки пищи, чтобы легче усваивать. Перлз как раз говорит о том, что качество усвоения пищи прямо пропорционально объему ее поверхности. Почему рекомендуют — ужасная рекомендация, мне никогда не удавалось, мне кажется, ее садисты придумали, — делать тридцать или шестьдесят жевательных движений на каждый кусочек пищи? Аппетит пропадет уже на первых жевках второго кусочка. Но тем не менее я верю, что это здоровое питание. Просто мне, как человеку, который восемь лет прослужил в армии и питался очень быстро, до сих пор не удается отделаться от этой привычки есть быстро.
Но в общем это правда: чем больше размельчить пищу, тем больше площадь соприкосновения с пищеварительным трактом, с желудочным соком, и тем больше питательных веществ попадает в кровь. Прекрасно, то же самое происходит и в психической сфере. Чем более тщательно мы подходим к психической пище, тем больше усваиваем полезного из того, что происходит в контакте с терапевтом. На этом этапе мы уже приобретаем возможность понять, что мое, а что нет, но еще не в состоянии критиковать, разрушая каждую интервенцию терапевта. Разрушая — не в смысле игнорируя, а пробуя ее на вкус.
Например, вы пьете вино и держите его какое-то время во рту, чувствуете вкус, а через какое-то время проглатываете. Вы получаете вкус от пищи. Один из первых экспериментов, который предлагает Фриц Перлз, когда описывает процессы осознавания и то, как можно в них тренироваться, как раз связан с пищей. Он предлагает пробовать осознавать, что с вами происходит, какие у вас вкусовые ощущения, какие картинки, образы, какое отношение к происходящему возникает, когда вы начинаете пережевывать пищу. Тщательно пережевывайте и замечайте, что при этом с вами происходит. Мучительный эксперимент, но он очень точно отражает концепцию ментального метаболизма.
Итак, для того чтобы изменяться, человеку нужно быть агрессивным. Задача в терапии, пожалуй, заключается в том, чтобы учитывать уровень, форму, способность человека к той или иной форме агрессии, актуальной в настоящий момент. Конечно, наверное, многим терапевтам хотелось бы, чтобы человек был способен к молярной агрессии. Хотя, на самом деле, в сосунках ведь тоже есть что-то приятное. Большинство женщин, не знаю, подтвердите вы это или нет, говорят, что один из самых приятных и важных моментов в развитии и воспитании ребенка — это когда он младенец. Мне, честно говоря, кажется, это ужасно, потому что это маленький человечек, который может поломаться от любого внезапного движения. Но многие женщины говорят, что в этом есть что-то особенное. Терапевты ведь тоже разные бывают. Поэтому, возможно, вы другие терапевты, и слава богу.
Очень приятно, когда маленький ребеночек зависит от вас в полной мере. То, что вы ему дадите, — это счастье его жизни. Это единственное условие того, что он выживет. Представляете, какая у терапевта власть? Хотите такой власти? Особенно если это муж. Особенно если это клиент. На самом деле эксплуатировать зависимость легче простого в терапии. Ваша практика будет, еще раз, богатой, длинной и, что самое интересное, стабильной. Но, на мой взгляд, преступной. Потому что клиенты даже могут быть довольны, но они могут ходить к вам на терапию пять, семь, пятнадцать лет. Мне кажется, три-пять лет — это нормальная терапия, но в общем люди могут, не меняясь, приходить к вам десятилетиями.
И в этом смысле, мне кажется, это правда большая проблема. Она заключается в следующем: терапевт — это профессия, которая предполагает в неявном виде, конечно, не так очевидно, как у политиков, но все же потрясающую власть. Очень большую власть. И не воспользоваться ею может только тот человек, который прошел качественное обучение, у которого сформировался вкус к психотерапии, который прошел хорошую личную терапию у терапевта, способного формировать взаимозависимые, а не созависимые отношения. Только в этом случае терапевт способен быть рядом с клиентом так, чтобы тот рос. Хотя само выражение «взращивать клиента» уже отсылает к власти, а это не тот глагол, которым я бы пользовался.
Мы не выращиваем клиента, мы лишь свидетели его вырастания. Растит его поле. Все, что мы делаем, — даем клиенту возможность замечать то, чего он раньше не замечал. Помните тезис, обозначенный в начале лекции: давать возможность клиенту замечать то, чего он не замечал раньше. И он растет. Поле выращивает его само. Он вырастает сам. Это довольно сложный тезис, я пока не буду его подробно описывать. Но важно одно: клиент вырастает сам. Главное — ему в этом не мешать, а помогать каждый раз замечать что-то новое. И тогда у него, условно говоря, начинают расти зубки.
Теперь про выбор, тупик и конфликт. Тупик, тот самый тупик имени Фредерика Соломона, заключается в следующем. Человек привык жить в своем карточном домике, в хронической ситуации низкой интенсивности, которая дает ему комфорт. Что делает терапевт? Его главная задача — дать возможность полю формировать клиента, а клиенту — формировать ситуацию терапии. Это обоюдный процесс, его нельзя разделить. В этом смысле важно понимать: если вы как терапевт не меняетесь в процессе работы с клиентом, то, скорее всего, вы занимаетесь чем угодно, только не терапией. Тогда лучше идти в супервизию или в собственную терапию. В терапии меняются оба, и это важный критерий. Если за пять лет практики вы не изменились, значит, вы, вероятно, занимаетесь чем-то другим. Тогда честнее найти этому другое название и не говорить, что вы психотерапевт.
Обычно изменения констатируем мы, потому что это наш субъективный опыт. Но если задать себе вопрос, изменились ли вы за пять лет вашей практики, это уже серьезный критерий. С клиентами то же самое. Я могу замечать, что клиент, кажется, поменялся, но это может быть и моей иллюзией. Клиентов много, и рост одного заметить трудно, даже если он реален. Важно, чтобы сам клиент это замечал. Иногда это выглядит почти комично: клиент говорит, что приходит на терапию, мы о чем-то говорим, и ему уже кажется, что говорить особенно не о чем, что мы не очень продвигаемся. И тогда я спрашиваю: а можешь оглянуться на последний год своей жизни? Изменился ли ты? Удивительно, но люди так не думают. Они живут, не замечая, что с ними происходит. А потом оглядываются и буквально ошалевают от того, насколько радикально изменилась их жизнь. Парадокс в том, что человек часто не в состоянии присвоить себе факт уже произошедших изменений. В жизни многое изменилось, а он этого не видит. И я не перестаю удивляться тому, как люди не замечают происходящего с ними. И это касается не только клиентов, но и нас самих. Иногда стоит спросить себя: а ты замечал, что с тобой поменялось? И в ответ вдруг возникает: вау, действительно изменился. А бывает и наоборот: оглядываешься — и ничего не изменилось, хотя на каждой сессии было по три инсайта.
Кстати, это плохой признак. Инсайт, по некоторым исследованиям, вообще никак не коррелирует с эффективностью терапии, а по другим — даже коррелирует отрицательно. По простой причине: часто инсайт нужен не клиенту, а терапевту, чтобы его порадовать. Особенно если вы этих инсайтов ждете. Тогда их будет выше крыши, вам будет радостно, а клиент при этом может совсем не меняться. Когда я начинал практику, я обнаружил для себя эту закономерность, тогда она была для меня и удивительной, и довольно печальной. Есть клиенты, которые на каждой сессии производят невероятное количество осознаваний, просто фейерверк: вау, вау, вау. Уходят счастливые, довольные. Проходит полгода, год терапии, мы оглядываемся назад — и ничего не изменилось. Ни в жизни, ни в ощущениях от этой жизни, ни в реальных отношениях, которые человек строит. А бывает наоборот: люди приходят, никаких особенных осознаваний не происходит, но опыт накапливается до осознавания, раз за разом, раз за разом. И именно это оказывается важным.
Человек привык жить определенным образом, а мы помогаем ему заметить что-то и изменить представление феномена. Помните: элемент, феномен, феномен. И это соотношение начинает меняться, а вместе с ним меняется вся жизнь человека. Кажется, что появился всего один-два новых элемента — ну и что такого? Но если эти элементы обладают мощнейшей валентностью, то меняется все. Например, женщина вдруг услышала, что она красива, сексуальна, — и ее жизнь радикально меняется. Хотя пятнадцать тысяч феноменов, которые за неделю создают ее феноменологическое поле, остаются прежними, один элемент, ставший феноменом, может перевернуть всю жизнь. И вот тут возникает важная вещь: жизнь уже изменилась, а способы адаптации к ней еще нет. Эта ситуация и формирует тупик. По-старому жить я уже не хочу, а по-новому еще не умею и не могу. Вот это и называется тупиком.
Если я правильно помню, в одной из работ, кажется, во второй работе 1951 года, которая у нас вышла под названием «Теория гештальттерапии», а в оригинале называлась «Возбуждение и рост человеческой Personality», этому посвящен целый параграф в ряду преждевременного разрешения конфликтов. Очень важно не стараться этот конфликт разрешить. Хотя интенция к этому будет всегда, потому что конфликт мучителен. Но нет другого способа, кроме как взрыва внутри этого тупика, который приводит к новому способу строить контакт. Именно контакт, как вы помните, — это первичное реальное существование, единственная точка, где реальность существует. И здесь нам приходится верить теории поля. Все, что мы можем делать, — сопровождать клиента на этом нелегком пути. Чудовищно трудном и для него, и для нас. Иногда даже непонятно, кому сложнее.
Бывает, что сессия за сессией клиент сталкивается в этом мучительном тупике с целым комплексом переживаний. Все, что мы можем делать в такой ситуации, — сопровождать и попутно замечать то, что происходит чуть-чуть по-новому. Совсем незаметно, но по-новому. И постепенно, в какой-то момент, клиент получает возможность обратиться с этим своим чувством. Мы говорили, например, о чувстве, но это может быть не только чувство и не только сам процесс переживания. Это может быть какой-то способ организации контакта с другими людьми. Человек просто что-то ярко обнаруживает и движется за этой интенсией. И тогда происходит сдвиг.
В этом месте можно вспомнить старые демонстрационные сессии, например, как это бывало в Эсалене. Представьте женщину из Киева, школьного психолога, которая тратит примерно тысячу долларов на перелет в Лос-Анджелес, потом едет до Эсалена, а это хоть и не очень далеко, но все равно занимает время. Она приезжает туда, а там сидит пятьсот таких же людей. Представляете ее состояние? Она и так как птичка, вся в напряжении, мама ее достала, денег потрачено немерено, и вот она приезжает, а там пятьсот человек, и Перлз с бородой, в сандалиях, плюет на пол, ругается матом. Не впечатлиться невозможно. И вот он говорит: кто следующий на сессию? А сессии по пятнадцать-двадцать минут. Представьте, что должно происходить с такой женщиной, когда она садится на этот стул. Достаточно щелкнуть пальцами — и она начнет просто распыляться от всего этого контекста. Поэтому тогда Перлз мог позволить себе интервенции, ориентированные на отреагирование. Разницу между отреагированием и переживанием я пока не обсуждаю. Он мог провоцировать отреагирование, и в этом действительно появлялся новый опыт, потому что возбуждение было сконцентрировано, а харизма Перлза давала такую возможность.
Мы не знаем, насколько это было устойчиво. Никаких катамнестических исследований, то есть отдаленных во времени исследований после терапии, по сути не было. Может быть, она возвращалась домой, и там все оставалось по-прежнему. Тогда это было шоу, которое хорошо продавалось. А может быть, для кого-то это и правда было эффективной терапией — просто потому, что одно движение пальца в такой атмосфере становилось настолько сильным опытом. Может быть. Но я в это не очень верю. И, конечно, никто из нас сегодня так работать не может. Разве что мы достигнем такой степени известности, что к нам будут лететь из Эсалена в Киев, чтобы посидеть на горячем стуле в актовом зале первой клинической железнодорожной больницы или санатория имени Герцена. Понимаете эту разницу?
Поэтому этот взрыв, этот конфликт происходит сам собой. Мы можем только сопровождать его, помогая клиенту переживать тупик с разными чувствами: с отчаянием, с болью, со страхом, с чем угодно еще. Мы даем жизнь всему, что там появляется. Разрешение тупика находится во власти поля — не моей, не клиента, а поля. Тупик разрешится сам собой. Это путь недеяния. В некотором смысле да, здесь есть смесь буддизма и даосизма. Мне вообще кажется, что начинающим терапевтам очень важно сначала научиться очень хорошо ничего не делать. И только потом на это может наслаиваться опыт.
Помните известную буддийскую притчу: приходит человек учиться, умный, начитанный, может быть, даже доктор психологических наук. Садится к учителю, а тот говорит: я не могу тебя научить. Тот спрашивает: почему? Учитель берет чашку, наливает ее до краев и говорит: вот это ты. А вот это мои знания. И начинает лить дальше, и все выливается наружу. Вот так часто ведет себя терапевт, который пытается изменять клиента на основании имеющихся у него знаний. Ваши знания сами по себе ничего не стоят. Они важны, конечно, они помогают, дают опору. Но самое важное — если знания помогают нам становиться более чувствительными, несмотря на нашу ранимость, а значит, и более ранимыми, более внимательными. Если у нас есть базовое ощущение любви и уважения к людям, тогда, может быть, из нас получится терапевт.
Когда меня спрашивают, в чем задача терапевта, если в этом «ничего не делать», ответ одновременно очень простой и неимоверно сложный: оставаться живым. Просто оставаться живым. А это и есть все то, о чем я уже говорил: давать миру возможность меня удивлять, радоваться этому или печалиться от этого, сострадать, быть чувствительным, внимательным. Когда у Перлза в 1931 году в одном из интервью спросили, как он делает то, что делает, имея в виду его талант или даже гениальность, он ответил очень просто, как и подобает гению: у меня есть глаза, уши, и я не боюсь. Красиво сказано. Так что все, что нам остается, — быть честными, смелыми, внимательными, заботливыми. И главное — не стараться помогать. Не спасать.
Мне кажется, одна из самых пагубных вещей, которая может разрушить терапию, — это желание помочь другому человеку. И здесь важно различать фон и фигуру. Если у вас есть базовое, фоновое ощущение, что вам важно быть полезным людям, это необходимое условие для того, чтобы стать терапевтом. Так же, как базовое уважение к людям, любовь к людям. Я не пафосно это говорю, просто для меня эти слова привычны, и я правда в это верю. Как, например, в случае с Дарвином, которого часто понимают через формулу «выживает сильнейший», хотя это не совсем верно. Одна из важных вещей, о которых он говорил, заключается в том, что один из базовых человеческих инстинктов — это потребность помогать, альтруистическая потребность. За счет этого выживает вид. Это часто упускается из виду.
Мне нравится даже такой забавный пример: когда киты занимаются сексом, им ведь трудно это делать. Вода кругом, опереться не на что, попробуйте опереться о воду. Это почти как в невесомости. Людям в воде было бы проще, потому что они могут прижимать партнера к себе и двигать в нужном направлении, а киты так не могут. И что происходит? Им помогают сородичи, которые подплывают и дают опору, создают точки опоры. Обычно это делают четыре кита, которые помогают двум спариваться. Альтруизм. И мы это тоже упускаем из виду. Поэтому мне кажется, что одно из важнейших качеств терапевта — способность любить в широком смысле этого слова. Базовая потребность помогать людям важна, но она должна оставаться в фоне. Как только эта потребность становится фигурой, это уже описание невроза.
Если у меня в висках начинает звучать мысль: как же помочь этому человеку, — то лучше честно задать себе вопрос: а как я сам себя сейчас спасаю? Похоже, мне что-то невыносимо. И в этом смысле лучше отказаться от проекта помощи. Вместо этого стоит уделить внимание тому, что есть, тому, что находится в фоне. Благими намерениями вымощена дорога во все страшные места. Поэтому желание помогать хорошо, если оно является базовым у терапевта, но не определяет его стратегию и уж точно не определяет тактику. Это очень важная вещь.
И еще был вопрос про искусственное введение кризиса. Это плохая идея, но это как раз хорошее место, чтобы начать следующую лекцию. Для этого нужно хотя бы минут пятнадцать, чтобы рассказать про концепцию инициируемого управляемого кризиса. Так что будет повод прийти на следующий этап цикла лекций. А на сегодня, собственно, это все.
