Терапию в двух словах изложить невозможно, но если совсем кратко, то картинка такая. Терапия предполагает трансформацию поля под влиянием феноменологического метода. То есть на границе контакта мы обнаруживаем некоторые новые факты сознания. Они называются феноменами. Дальше эти феномены размещаются на тонкой границе, которая называется границей контакта, и там они начинают жить. Это похоже на семя: если положить его в землю, оно начинает жить, а если на бетон — не будет. Так вот, граница контакта — это то место, где феномены живут. Это и называется переживанием.
О переживании будет отдельная лекция, когда мы будем говорить о модели психологического поля. Это отдельная тема, мы еще будем это читать и разбирать. Пока важна сама логика. Главное, чтобы вы это понимали, а не обрастали излишними знаниями. Переживание происходит в поле контакта. При этом важно различать: феномен и переживание — не одно и то же. Феномен — это факт сознания. Переживание — это процесс в контакте. То есть феномен — это факт сознания, и в упрощенном виде можно сказать, что он может быть вне актуального контакта. Хотя, если говорить строго методологически, вне контакта сознание не существует, но это сейчас слишком усложнит нам жизнь.
Итак, феномен — это факт сознания, а переживание — это когда этот факт сознания оказывается размещенным на границе контакта двух людей. Технически в терапии я думаю так: я говорю о своем факте сознания, другой это слышит, у него формируется некоторое впечатление, он дает отклик, и появляется новый феномен. То есть я буквально бомбардирую другого человека феноменами, которые вызывают новые феномены. Появляется еще один, потом еще. В ответ они начинают понемногу трансформировать поле. И теперь к этому полю человек должен как-то приспособиться. В этом и суть терапии. Это обычная терапия.
А теперь — что такое травма. Здесь мы подходим к самому главному. До этого важный тезис был такой: радикально изменившееся поле предъявляет требования к изменению Self. И тогда есть два варианта: либо Self меняется, либо нет. Self постепенно перестраивается — или не перестраивается. Почему оно может не перестраиваться? Потому что для того, чтобы Self изменялось, необходимо одно условие — контакт. Это базовая идея гештальт-терапии, идущая от Перлза, Хефферлайна и Гудмана: Self существует только в контакте. Вне контакта Self не существует, потому что Self — это способ организации этого контакта.
Это значит, что мы зависим от того, есть ли возможность контакта. Например, случается с вами что-то очень важное. Если рядом есть кто-то, кто способен присутствовать в контакте, кому можно поплакать, кому можно рассказать о своей боли, и кто услышит, — это одно условие. А второе условие — насколько для меня самого возможно разместить новые феномены поля в контакте с другим человеком. Может быть, стыд настолько силен, что даже если рядом сто человек, или хотя бы десять близких людей, которым я мог бы это рассказать, я все равно не в состоянии этого сделать.
Именно по этой причине в терапии мы иногда узнаем о глубоких травматических событиях в жизни клиента только через год-два работы. Или человек приходит на терапевтическую группу с желанием о чем-то рассказать, а рассказывает только через год-два. Потому что в его представлении тот объем чувств, например фрустрации, который в нем есть, невыносим для контакта, он должен этот контакт разрушить. Если я начну говорить — я умру. Или другие умрут. В быту это часто звучит так: «Не переживай, так с ума сойдешь». Моя мама, например, любила так говорить. В этом смысле это базовая идея, которая есть у каждого, просто степень разная.
На мой взгляд, процесс переживания, который в качестве необходимого условия предполагает присутствие контакта, способен вынести любой феномен: самую жуткую боль, самый жуткий стыд, если это действительно присутствие контакта. Но сложность в том, что от начала терапии до возможности свободного размещения этого в присутствии контакта могут пройти годы. Иногда это происходит сразу, и тогда эффект терапии развивается довольно быстро. В случае с пограничными людьми это значительно медленнее. В случае с посттравматикой — тоже очень медленно. Именно поэтому с посттравматикой работа идет дольше и тяжелее, чем с острой травмой. С острой травмой процесс терапии может быть довольно коротким, а с посттравматикой — по той простой причине, что работа с посттравматикой предполагает актуализацию острой травмы, но через долгое время. Так же, во многом, и с психосоматикой. Об этом мы еще, наверное, будем говорить отдельно.
Что происходит дальше? Требования к изменению высоки, и я пытаюсь изменять то, что можно назвать Self-парадигмой, она пытается трансформироваться. Но не всегда это возможно. Тогда образуется следующее. Представьте метафору: Self — это некоторая волна, то есть большая или меньшая динамика Id-, Personality- и Ego-процесса. Id — это то, как я чувствую, как я осознаю свои желания. Personality — это то, что я думаю о себе и о других людях, какие фантазии относительно мира и себя у меня проявляются. Я сейчас упрощаю. Ego — это те выборы, которые я, исходя из всего этого, делаю в жизни. Это все больше или меньше меняется, но в определенных пределах, потому что Self-парадигма ограничивает эти изменения привычкой. Так формируются самые хронические ситуации низкой интенсивности.
Но теперь требования среды настолько радикальны, что мне нужно куда-то это разместить в процессе переживания, а этого не происходит. Тогда случается некоторый взрыв. Возбуждения слишком много — под влиянием одной острой ситуации или серии травм: одной, двух, трех, пяти, десяти. А изменяться я не могу. Меня буквально распирает. Происходит взрыв. И поскольку этот взрыв либо уничтожит меня, и я окажусь в клинике, либо я должен что-то сделать, чтобы его остановить, возникает одна из естественных реакций человека.
Представьте: взрыв начинается, и через долю секунды мы его сфотографировали. Или воздействовали на эту взрывающуюся материю жидким азотом — и она замерла. Замерла в тех Id-, Personality- и Ego-реакциях, которые в этот момент были. Мы как будто заморозили это, и оно превратилось в жесткий каркас. Вот это и называется травматической Self-парадигмой. И теперь те Ego-, Personality- и Id-реакции, на которых я, условно говоря, застрял, будут образовывать травматическую феноменологию.
Если совсем упростить, то самое главное, что вы должны понять: травма — это результат остановки процесса переживания. Мы не можем пережить то, как изменилось поле. Это и есть травма. Поэтому любое событие, с которым мы сталкиваемся, лишь потенциально травматично. Такие события называют травматогенными. Потому что мы все знаем по своей жизни: одно и то же по модальности, очень схожее событие у одного человека вызывает срыв, депрессию, бессонницу, а у другого проходит спокойно. Само по себе событие не так важно. Важно, какие требования к трансформации феноменологического поля оно предъявляет и есть ли возможность для этого изменения.
Это важный тезис: травма — результат блокирования переживания. И то, с чем человек приходит, — это вот такое искореженное Self. Это и есть травматическая феноменология, с которой мы работаем. В случае острой травмы это еще происходящий процесс. Я все еще довольно болезненно это осознаю, и потому есть возможность освободить Personality-, Ego- и Id-поток, когда клиент приходит сразу — в первую неделю, месяц, полгода. Но если он приходит через два, три, пять лет, этот каркас травматической Self-парадигмы замораживается уже очень сильно, окостеневает.
При этом любое событие может быть полезным. Когда говорят, что психотерапевту не нужно браться за пограничные расстройства или за психотических клиентов, это, в общем, лишь выбор самого терапевта. На самом деле психотерапия может быть очень полезной. Просто если вменяемый терапевт работает, например, с человеком с шизофренией, но в ремиссии, — мы, конечно, говорим именно о ремиссии, потому что если человек не видит вас, а видит вместо вас, например, агента СБУ, то это уже бредовое расстройство, и тогда вполне может сложиться так, что вы будете для него не столько терапевтом, сколько частью бредовой конструкции. Вне ремиссии с ним, по сути, бесполезно что-либо делать.
Но в ремиссии вполне можно оказаться очень полезным. Просто важно понимать следующее: исходя из того, что мы сегодня знаем о тяжелой патологии и о том, как живет человек, опыт чаще всего показывает, что тяжелая патология побеждает. Но в том смысле, что мы можем быть полезными для адаптации людей с диагнозом, мы можем быть очень полезными. Мы можем быть полезными и в смысле ремиссии. Хотя, кстати, можно оказаться полезным и в смысле экзацербации: жил человек десять лет в ремиссии, пошел на терапию — и бах, психоз. Реальность такова. И если вы к этому готовы, то можете пробовать браться. Здесь настолько все непредсказуемо, и не только в психиатрии, но и в психотерапии, что никакой надежный прогноз невозможен.
Теперь о том, каким образом человек формирует травматическую феноменологию. Способов множество. Я опишу лишь некоторые, просто для примера. Поскольку Self — это комплексный процесс, при травме, конечно же, страдают все три функции, и страдают в комплексе. Невозможно их отделить одну от другой. Но для удобства, чтобы справиться с некоторыми феноменами, с которыми мы будем сталкиваться, и со способами, которыми человек формирует травму, я буду описывать их по отдельности. Хотя они все связаны. Например, остановка своих желаний или своих чувств неизбежно всегда связана с радикальной трансформацией и замерзанием образа себя и мира. И выбор, и способ его блокирования будут определяться всем этим дизайном. То есть функции неотделимы друг от друга.
Первое, что важно понимать: чтобы справиться с травматическим событием, человек утрачивает чувствительность. Появляется психологическая анестезия. Как это проявляется? Как правило, человек, сталкиваясь с сильным чувством, не в состоянии обнаружить в своем поле, не в состоянии идентифицировать, что в поле есть кто-то, на границе контакта с кем может быть размещен процесс переживания. То есть где я мог бы рассказать об этом сильном чувстве, и оно начало бы жить в контакте с другим человеком. Я сейчас снова отсылаю к теме переживания, потому что без нее это трудно объяснить до конца. Но смысл в том, что чувство начинает жить, а значит — изменяться во времени и по модальности.
Например, был сильный стыд, и он трансформировался в страх. Стыд при этом остается, но из стыда вырастает страх. Из страха может вырасти что-то еще. А может быть, стыд расщепится: с одной стороны — на смущение, где в основании модальности будет стыд, а с другой — на удовольствие. Об этом я еще буду много говорить. То есть чувство начинает жить. Либо, наоборот, оно останавливается. Но я не могу оставить его в таком виде, чтобы продолжать его осознавать, потому что тогда мне пришлось бы все время ходить с сильной болью.
Что такое боль? Существует много разных подходов к ее пониманию. По одному из них боль всегда предполагает разрушение границы контакта. Собственно, что такое травма? Травма — это нарушение целостности ткани. Я уже рассказывал об этом. Была у человека целая нога, а потом ее ударили, сломали кость — она перестала быть целой. Вы порезали руку: кожа была целой тканью, а потом перестала быть целой. И возникает боль. Вы чувствуете боль именно в те моменты, когда ткань перестает быть целой.
В этом смысле, например, если через много лет к тебе подойдет человек, который будет демонстрировать любовь, ты можешь испытать не любовь, а боль. Удивительно, но первое, с чем ты столкнешься, — это боль, как нечто остановленное в проявлении другого чувства. Именно по этой причине приближение в контакте с пограничными клиентами вызывает боль. Они могут маркировать это другими чувствами — ужасом, например, или стыдом, — но прежде чем они получат доступ к собственной нежности и благодарности, проходит большая работа. Поэтому и говорят, что если у пограничного или нарциссического клиента появилась благодарность, то это уже свидетельство переживания благодарности, а значит, вы проделали колоссальную работу, как правило, за довольно длительное время.
Если говорить о переживании боли на психологическом уровне, то это обычно очень узнаваемо. Когда меня отвергают, когда меня предают, когда случается несправедливость, это может переживаться в груди как сжатие, как щемящее ощущение. Хочется сжаться, можно заплакать, дыхание прерывается. И, кстати, это довольно универсальный процесс. Есть такая фраза: тревога — это остановка в возбуждении плюс угнетение дыхания.
