Мы можем продолжать. Скажите, пожалуйста, пока всё понятно? Я спрашиваю потому, что у меня есть некоторое беспокойство, и я хочу сделать одну поправку. Я надеюсь, что это и так подразумевается, но на всякий случай проговорю: то, что я сейчас рассказываю, не является «истиной» — в том смысле, что, как вы понимаете, истины как чего-то окончательного не существует. И то, о чём я говорю, никак не отменяет большой ценности аналитической терапии, которую я учил шесть лет и практиковал; никак не отменяет важности экзистенциальной терапии, экзистенциально-гуманистического подхода, когнитивно-поведенческого подхода и так далее. Просто это другой способ думать. Аналитики думают иначе — так же хорошо, так же прекрасно. Почти как мы. Простите за терапевтический шовинизм.
В этом месте мне важно упомянуть то, что иногда называют революцией в философии конца XIX — начала XX века: довольно радикальный сдвиг с познания на сознание. Начиная с античной культуры большой ценностью человека была истина, сначала она понималась как нечто априори существующее, к чему нужно получить доступ — можно вспомнить Платона с его миром идей или диалоги Сократа. После Галилея истина стала восприниматься как что-то изменяемое; потом в ней стали сомневаться, у Декарта, например. Единственное, в чём нельзя сомневаться, — это в самом акте мышления. Во всём остальном сомневаться можно. В том, что «я думаю», сомневаться не приходится, а вот в том, что «я — Игорь», приходится. Это важная вещь. Эту линию продолжил Кант.
Дальше, с появлением психотерапии, стало видно две волны. Одна — линия познания, связанная с именем Фрейда. Фрейд продолжил идею о том, что многое нам неизвестно, это называется бессознательным, а суть терапии — в том, чтобы обрести эту истину. То есть истина возможна. До конца, слава богу, нет, но возможна. Я вообще думаю, что терапия может закончиться — просто обычно для этого требуется триста-четыреста-пятьсот лет. А столько мы, слава богу, не живём, поэтому будем кушать радости страданий и самсары ещё при этой жизни.
Другая волна связана с именем Эдмунда Гуссерля. Он разворачивал идею сознания, в которой «истина» становится невозможной не потому, что её нельзя найти, а потому что сама идея истины перестаёт иметь смысл. Всё, что мы осознаём, становится реальностью. То, чего мы не осознаём, в реальности не существует. И в этом смысле гештальт-терапия перестала ориентироваться на поиск истины. Если же мы внутри методологии контакта пытаемся обнародовать «правду» — где правда, кто виноват и что делать — то возникает сильная тревога. Нашли того, кто виноват, можно призвать к ответу, но дальше снова вопрос: что теперь с этим делать? А правда не существует. Поэтому я ещё раз повторю: это никак не отменяет ценности других направлений, просто мы думаем иначе. Именно по этой причине нельзя смешивать методологии, например, аналитическую и гештальт-подход: одно убивает другое. Это разные способы думать и разные способы жить.
Теперь о контакте. Я говорил, что контакт — это место, которое радует, где возникает трепет. Если кто-то бывал в присутствии контакта со своими терапевтами или клиентами, то, вероятно, помнит специфическое ощущение в груди: трудно описать словами, почти невозможно, это какой-то трепет, очень высокая чувствительность и «замечательность» в смысле того, что вы замечаете довольно много. И одновременно там есть риск поранить. Именно поэтому мы бежим от контакта — иногда даже называя это контактом.
Самый популярный способ бегства — изоляция. Лучше вообще не встречаться с людьми. А если встречаться, то формально: не открываясь переживаниями, не говоря о себе, или говоря о себе, но не ему. Здесь есть радикальная разница между «плакать» и «плакать кому-то», между «радоваться» и «радоваться кому-то».
Для меня личное открытие было связано с одной клиенткой. Она переживала горе много лет и делала это с психологической покорностью: с психотерапевтическим образованием, прочитав книжки, она знала, что процесс горевания — примерно год плюс-минус. Она говорила: «Я всё делаю как в книгах, рассказываю другим о своём горе, о своих страданиях». Но когда она рассказывала мне, у меня не было ни секунды ощущения, что я присутствую в её жизни. Хотя она говорила в мою сторону, звук летел в мою сторону. А важно другое: внутреннее ощущение в сердце, что вы живёте сейчас для этого человека и говорите ему о своей боли лично — лично ему и лично о своей боли. Только тогда возможно переживание. Про переживание мы ещё будем говорить.
Второй способ бегства от контакта выглядит как противоположность изоляции: стремительное сближение. Увидели человека — сблизились сразу и как можно быстрее. Но чтобы сближаться быстро, приходится игнорировать массу переживаний: страхи, опасения, тревогу, неловкость, стыд и прочие чувства. И потом, спустя время, обнаруживается, что вы друг друга никогда не видели. Я часто использую простую метафору: посмотрите друг на друга. Возникают какие-то чувства, и не всегда простые. А теперь попробуйте обняться — напряжение часто становится меньше. Слава богу: когда вы обнимаетесь, вам не нужно видеть лица друг друга, и напряжение уходит. Но обняться долго невозможно, когда-то это заканчивается, и дальше мы снова встречаемся с тем, что на самом деле происходит в контакте. Отсюда и ситуации, когда человек всё время как будто «идёт в контакт», что-то делает, но почему-то его отвергают, и он искренне удивляется. Обычно это не от злобы, а от того, что он не замечает. Такие люди отвергают, не замечая, как и дарят подарки, тоже не замечая. Это не вина и даже не беда — просто мы так живём. У всех у нас есть типичный способ организации контакта. Мы встречаемся, ждём друг друга: «Привет, как дела?» — «Хорошо». «Рад тебя видеть» — «Я тоже». И в этот момент мы избавлены от необходимости переживать. Слава богу.
При этом я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Несмотря на то, что я «пою песни» контакта и переживаний и буду делать это ещё несколько дней, важно понимать одну вещь, которая ставит всё на свои места. Главная ценность в психотерапии и в здоровой жизни вообще — это выбор. Очень важно иметь возможность выбрать избегать контакта. Если у вас нет этой возможности, контакт убит. Если у вас одна святая идея — быть терапевтом, общаться и постоянно находиться в присутствии контакта, а выбора отказаться нет, то вы уничтожены как терапевт, и ваш терапевт тоже. Этот выбор нужно сохранять.
Когда Фриц Перлз создавал «гештальт-кибуц», это была святая, но идеалистичная идея, которая обломалась за пару десятков месяцев и быстро заглохла. Жить по идее гештальт-терапии 24 часа в сутки невозможно. Слава богу, что невозможно. Представьте, что вы в присутствии контакта час, два, три — это слишком.
Есть ещё одна важная вещь. Если кто-то читал Бубера, поднимите руки. Радостно, что читали. Так вот, он постулирует идею контакта, отношения «Я–Ты», когда я присутствую с другим и мы как будто вместе. Именно в этот момент происходят чудеса терапии, хотя сам Бубер о терапии не писал и вообще скептично относился к применению своей идеи в терапии. Когда Роджерс ему сказал: «Как здорово, мы используем это для терапии», Бубер ответил, что это невозможно, что это философская идея и для терапии она не годится. И в этом есть важное зерно: действительно, все изменения происходят в контакте, но опыт приобретается только вне контакта. Чтобы измениться, я должен выйти из контакта. Я должен войти в контакт и выйти из контакта — только тогда возможны изменения. Опыт приобретается в отношениях «Я–Оно», а в «Я–Ты» опыта нет, есть впечатление.
Это хорошо видно в терапии. У клиента может быть масса впечатлений: он осознаёт много вещей, пробует по-новому жить в контакте с терапевтом. Но проходит год, два, пять — а он остаётся таким же, потому что каждый раз новое впечатление уничтожается, выгоняется за пределы его привычных парадигм. Поэтому важно иметь возможность отказаться от контакта. Так же важно иметь возможность не ходить на терапию, закончить терапию, бросить терапию, отказаться от полного выздоровления. Это выбор.
О способах бегства можно говорить ещё, и вы наверняка найдёте их в своей жизни. Но раз я заговорил о выходе из контакта, скажу ещё одну вещь о качественном контакте. Для здоровья жизненно важно уметь предавать людей. Предавать — и делать это с открытым сердцем. Я довольно много занимался терапией супружеских пар и часто вижу, что пары разрушаются от несвободы, от невозможности «предать» другого. Фантазия «давай будем вместе до конца наших дней, умрём в один день и нас похоронят в одной могиле» рождает сильнейшую тревогу, потому что мы живём в мире, где полно других интересных людей: интересных женщин, интересных мужчин. Есть интересные тренеры: пошли учиться к одним, а потом вдруг увидели, что есть другие, более подходящие, и почему к ним не пойти? Начиная от жизни в семье и заканчивая обучением гештальт-терапии, важно иметь свободу бросить этого человека. Только тогда возможны отношения, особенно терапевтические. Никакая терапия не может быть основана на несвободе. С первого дня клиент должен знать: он может в любой момент остановить терапию. В любую минуту можно покинуть и учебную программу, и терапию. Только если есть свобода, отношения сохраняются. Если свободы нет, отношения невозможны.
Парадоксально, но если вы никогда не «предадите» родителей, то выйти замуж или жениться будет невозможно, и так далее. Меня в своё время позабавил пример. Женщина пришла на терапию в очень растрёпанных чувствах и очень хотела переспать с приятелем мужа. Хотела так, что зубы сводило. Она рассказывала, какой он красивый, какое возбуждение испытывает, и была в ужасе от самих этих чувств: «Это разрушит мой брак». Она удерживалась, мучилась сессию за сессией. В какой-то момент я устал и сказал: «Расскажи мужу». Муж, по её описанию, был довольно свободный, «хиповый» парень. Она сначала сказала, что это невозможно, что будет катастрофа. Но рассказала. Он разрешил. И возбуждение как рукой сняло, она больше этого мужчину не хотела. Во многих семьях разрушает отношения не «предательство», а страх. Если у меня есть право предать, тогда у меня появляется возможность любить.
Если вы слышали имя Жана Бодрийяра, у него есть красивая идея: борьба за права появляется в тот момент, когда по ощущению человека это право утрачено. Когда феминистки отстаивают право на независимость, или когда люди борются за свободу слова, вероисповедания, уважение, — сама потребность борьбы поднимается там, где внутри есть ощущение, что это отняли. В этом месте у меня был вопрос к мужчинам, но запись здесь обрывается, и я не буду додумывать, чего именно я хотел спросить тогда.
Дальше был кусок, где обсуждался реальный рабочий случай, связанный с тем, как терапевту выдерживать право говорить трудные вещи. Там звучал пример про женщину-терапевта, у которой была супервизия на фоне соматических симптомов и сильного напряжения в работе с клиенткой. Суть была в том, что иногда нужно иметь возможность сказать: «Ты мне не нравишься», или «Для меня это чрезмерно», или даже осторожно обозначить: «Кажется, я понимаю, почему у тебя не складываются отношения». И здесь возникает вопрос: можно ли говорить так, если это может травмировать клиента? Да, это может травмировать, и более того, скорее всего травмирует. Отвращение — одно из самых сильных чувств и одно из самых тонких мест в психотерапии. Но иногда это оказывается единственной возможностью.
Потому что невозможность переживать отвращение не даёт возможности переживать любовь, сочувствие, нежность и теплоту. В том случае, который обсуждался, у женщины-терапевта впервые за полгода работы появилась внутренняя теплота и нежность к клиентке только после того, как она смогла обратиться к собственному отвращению. Это важная вещь: если мы отказываемся переживать какое-то сильное чувство, мы тем самым отказываемся переживать вообще. Остановка переживания не бывает избирательной. Если мы отказываемся переживать боль, то это хорошо видно, например, в классических описаниях ПТСР: становится невозможно переживать что-либо другое, витальность уничтожается. Если я не могу переживать сильное отвращение, то никакое другое чувство меньшей интенсивности я тоже по-настоящему переживать и осознавать не буду. В этом сложность.
Отвечая на вопрос о том, что делать, если чувство может ранить клиента: для меня как для терапевта ключевой критерий — есть ли у меня выбор и есть ли на что опереться. Если у меня нет выбора, если я заблокирован одним-единственным переживанием, лучше до встречи с супервизором ничего не предпринимать. Если помимо отвращения у меня есть злость, радость, гнев, сексуальное возбуждение, уважение, симпатия, нежность — что угодно, на что я могу опереться, — тогда контакт выдержит всё.
Здесь я формулирую для себя принцип, который считаю фундаментальным: любой феномен, появившийся в контакте, в контакте может быть пережит. Самая чудовищная боль, возникшая в контакте, если у терапевта и клиента есть мужество сохранять контакт, может быть ассимилирована. Даже если эта боль появилась двадцать лет назад, например в результате жестокого изнасилования, и если терапевт и клиент встречаются со всеми сложностями переживания, то контакт способен это выдержать и переработать. Вторичная травматизация возникает тогда, когда у терапевта или у клиента не хватает ресурсов запустить всё это в режиме переживания. Контакт — самая мощная вещь: ничто, что появилось в контакте, не является разрушительным, если остаётся в этом же контакте.
Дальше был уточняющий вопрос про отвращение: если есть выбор опереться на другое чувство, то является ли избегание переживания отвращения ответственным выбором? И здесь я поясняю, что свобода для меня — это наличие более чем одного возможного действия, выбор из двух, трёх, четырёх, пяти альтернатив. Если этот выбор есть и я осуществляю его ответственно, то выбор не может быть «неправильным».
На супервизии, о которой я рассказывал, женщина примерно тридцать минут пыталась обходиться со своим отвращением через эксперимент с пустым стулом. Первые десять минут она не могла произнести ни слова, заикалась, плакала и повторяла, что это невозможно, что это убьёт и её, и клиентку. Следующие двадцать минут она пыталась найти способ обратиться к отвращению. В итоге она произнесла примерно такую фразу: ей очень неловко, ей стыдно и даже больно, её охватывает ужас перед тем, чтобы сказать это, но она испытывает неприязнь и отвращение к тому, как клиентка выглядит. Это было сказано примерно на двадцатой минуте. И именно в этот момент она расплакалась. До этого её лицо было восковым. Мы, два супервизора, наблюдали, что происходит: она впервые плакала не от боли и ужаса, а от сочувствия. Впервые появилась теплота в сердце, которой до этого не было.
Через два месяца я встретил её, и она рассказала, что сообщила это клиентке не на первой, а на второй или третьей сессии после супервизии. Она говорила, что это был самый трудный этап терапии: у клиентки поднялась очень сильная боль, и, конечно, клиентка ни в чём не виновата, что является носителем такого дефекта. Она страдала, и терапевту тоже было трудно. Вообще восстановление переживания обычно не упрощает жизнь в терапии, а усложняет. Одна участница группы хорошо это резюмировала: «Мне никогда не было так больно, и я никогда не была так счастлива». Жизнь, конечно, не становится проще, она усложняется, но переживание может ассимилировать всё, в том числе и отвращение, если есть на что опереться.
На этом я завершаю разговор о контакте. Если есть вопросы — задавайте. Если нет, я благодарю вас за внимание и надеюсь, что мы сможем встретиться завтра.
