Здравствуйте. Продолжаем наш короткий цикл лекций о гештальт-терапии контакта, о диалоговой модели гештальт-терапии. Я хотел спросить, удалось ли вам как-то «примерить» на себя тезисы вчерашней лекции, не слишком ли они вас пугали. Судя по вопросам, которые я слышал в перерывах и до лекции, некоторые идеи скорее изумляли или пугали, казались «безглазыми». Например, звучал вопрос: «Если никто не существует, то я существую, а остальные нет?» Важно уточнить: вы существуете, и другие тоже существуют, просто мы иначе смотрим на то, как это устроено в контакте.
Я использую слово «предательство» только потому, что в современной культуре — в последние несколько тысяч лет — оно перегружено. Всё самое скверное, что относилось к феномену отхода другого человека, его отступления, было свалено в одну яму и названо предательством. То же самое касается современных клинических представлений о психопатологии: это тоже большая яма, куда культура сбрасывает свою тревогу. В том смысле, в котором я говорю, «предательство» — это некоторая свобода вступления в контакт и выхода из контакта.
При этом предательство может быть неполным, частичным. Например, вы двигаетесь к другому человеку и понимаете, что это слишком близко для вас, и делаете шаг назад. Потом снова захотите приблизиться: нашли что-то интересное, обратились в ту сторону — и у вас всегда есть возможность вернуться. Это, наверное, одна из самых важных вещей в жизни человека. Я много работаю с клиентами и часто слышу, что важно знать, уходя из дома, что там ждут. Важно, например, выходя замуж, знать, что можно ошибиться и вернуться: что если «не получилось», если оказалось «не очень хорошо», можно вернуться домой. «Дом» здесь — метафора. Это могут быть друзья, какая-то организация, преподаватели, любая среда, где вас ждут. Захотел — ушёл из какой-то группы, но есть возможность вернуться. И если такая возможность в принципе есть, она обеспечивает экологичный способ справляться с тревогой. Потому что довольно многие несчастья — мы сегодня ещё будем говорить о чувствах и я расскажу подробнее — происходят как раз от тревоги.
Если есть вопросы по прошлой лекции, их можно задавать. Можно ли начинать каждую новую лекцию с вопросов по прошлой — если были сложности, если потеряли нить восприятия. Если сейчас вопросов нет, тогда продолжим.
Поскольку лекции посвящены психотерапии, я хочу сказать несколько слов о трансформации взглядов на психотерапию в целом: чего от неё ожидать, каково её место в современной культуре, какие цели ставят перед собой терапевты, и какие иллюзии преследуют психотерапию с момента основания — и как на это можно посмотреть иначе.
Мы вчера говорили о личности. Я примерно десять лет читал в университете курс «Психология личности», и последние пару лет начинал его словами: «личности не существует». И следующие два семестра мы говорили о том, как именно она «не существует» и в каких формах. Если обратить внимание на определения личности — их очень много, их даже невозможно подсчитать. Сколько амбициозных психологов, столько определений личности. Но в большинстве определений остаются неизменными некоторые характеристики. Во-первых, личность — это нечто социально приобретённое. Во-вторых, это совокупность свойств, качеств, процессов, которые свойственны человеку: процессы познания и так далее, некоторые личностные образования, которые считаются относительно устойчивыми. То есть предполагается, что если сегодня человек ведёт себя определённым образом, то и завтра он будет вести себя так же. На поверку это не совсем так: люди меняются. А может, и не меняются — может, Холлс прав, что люди не меняются. Я не знаю. Люди разные. Но я знаю, что психическое само по себе приспособлено к постоянному изменению.
Третья характеристика большинства определений личности связана с тем, что именно личность определяет существенное в поведении человека с окружающими. А то, о чём я говорил вчера, прямо противоречит этому: в диалоговой модели мы говорим не о «вещи» под названием личность, а о процессе. О процессе организации контакта в поле в данный момент. Сейчас Игорь Погодин — это процесс организации контакта, процесс чтения лекции. Через некоторое время Игорь Погодин будет процессом организации контакта, например, в общении с друзьями — и это будет другой Игорь Погодин. Поверьте, он очень отличается. Так же отличается Игорь Погодин, когда он грустит и тихо пьёт коньяк дома: он тоже организован как процесс, и это совсем другой Игорь Погодин.
В этом смысле современная психотерапия в диалоговом понимании, как я пытаюсь вам её представить, основана на идее постоянного изменения. Изменения происходят всегда, каждую секунду. И всё, что нам остаётся, — быть внимательными к этим изменениям. Я ещё буду говорить об этом подробнее.
Вторая идея, на которой часто основывается психотерапия в привычном представлении, выглядит так: есть клиент (иногда его называют пациентом), он страдает, очень страдает. При небольших навыках легко определить, чем он страдает, и поставить диагноз. Сложность лишь в том, что сразу после этого мы имеем дело уже с диагнозом. Потому что, в отличие от человека, диагноз не изменяется. А с точки зрения модели, о которой я говорю, диагноз — тоже функция поля.
Другими словами, если мы говорим о депрессии, то эта депрессия совершенно уникальна: это депрессия в контакте с вами. Пришёл клиент и говорит о депрессии — и эта депрессия принадлежит не клиенту «как вещь», она принадлежит именно этому полю. Потому что этот же клиент придёт к другому человеку и будет рассказывать о своей депрессии немного другими словами. А если бы была возможность взять одного и того же клиента и «поместить» его на два-три месяца в работу с одним терапевтом, а потом с другим, то окажется, что процессы радикально отличаются. Может быть, на первый взгляд — чуть-чуть, если не очень вникать, но на протяжении двух-трёх месяцев — радикально. Любая патология — это способ организации контакта в поле.
У меня нет романтических представлений о психической патологии. Но важно понимать, когда вы берётесь за терапию: любой симптом, синдром или нозологическая единица — это способ организовать контакт именно с вами, с терапевтом. И я глубоко убеждён: безумие неизбежно. Просто большинство из нас успевает умереть до того, как мы сойдём с ума. Я не знаю, хорошо это или плохо — умереть раньше, чем сойти с ума. Но думаю, что если бы мы жили лет 300–400, то с ума сошло бы гораздо больше людей. Если посмотреть эпидемиологические данные по любой патологии, они впечатляют. Например, генерализованное тревожное расстройство: около 15% населения земного шара в разное время страдают этим заболеванием. Посмотрите остальные данные — они тоже впечатляющие. Я думаю, если бы мы жили лет 400, этот процент был бы очень велик и стремился бы к единице.
Следующий пункт для меня очень важен. Всё, о чём я сейчас говорю, — это моё мнение. Имейте мужество своё мнение оставить при себе, потому что я говорю из своей позиции. Психотерапия, когда появилась, не была идеей о том, что приходит клиент, страдает, а жизнь его можно улучшить, сделать хорошей, качественной, а мы, терапевты, — те люди, которые помогают эту жизнь улучшить. Чем дальше я работаю, тем больше понимаю: психотерапия для улучшения не приспособлена. В этом смысле результат терапии, и, например, исчезновение симптома — побочный продукт. Очень хороший, прекрасный, нужный, желаемый клиентом и даже терапевтом, но побочный продукт, который контролировать, как мне представляется, невозможно.
И время от времени терапевт вынужден сталкиваться с очень сильным бессилием. Я в своё время даже плакал, расстраивался, считал, что занимаюсь работой, которая никому не нужна, что я ничем не могу помочь людям. И вот когда от этого высокомерия удаётся избавиться, появляется ощущение, что жизнь только начинается. Мы не боги, слава богу. Мы, наверное, не можем «вылечить» человека, который сидит напротив. Но мы можем жить с ним рядом. И, глядишь, ему начнёт жить «в полной груди» — потому что можно наполнить жизнь неприятностями, болью и стыдом, а также радостью, нежностью, удовольствием и другими чувствами. Это, по-моему, оказывается очень важным.
Похоже, в эпоху цинизма, в эпоху постмодерна романтический налёт вокруг психотерапии потихоньку начинает спадать. И что интересно: с падением этого романтического налёта клиентов в психотерапии почему-то становится всё больше и больше. Это тоже любопытно.
Теперь ещё пару слов про «улучшение». Одна из самых больших сложностей в отношениях — не только терапевтических, но и семейных, дружеских, близких — начинается с того момента, когда мы хотим другого улучшить. Обычный пример в терапии: приходит пара, которая на грани расставания или уже с угрозой расставания, и появляется настоятельная потребность улучшать отношения. А это нарциссический проект. Потому что его суть не в том, чтобы развиваться и жить, а в том, чтобы изменить что-то. Если описывать нарциссизм простыми словами, это попытка быть тем, кем я не являюсь, быть кем-то другим, самозванцем. А психотерапия помогает вернуться к себе.
И для этого очень важно уметь ничего не делать. Это одна из самых важных вещей в терапии — научиться ничего не делать, научиться отдаться процессу, который очевидно будет учить тебя сильнее, чем ты. Когда я вчера говорил о контакте, я сейчас скажу без преувеличения: есть один человек, который вступает в контакт, и есть другой — это сам контакт. Я глубоко убеждён, что контакт с другим человеком в миллионы раз сильнее, чем я и Бог. В миллионы. В контакте содержится несоизмеримая с нами обоими сила — сила восстановления способности жить.
Это похоже на то, как я смотрю на океан: я не могу с ним бороться. Я могу только отдаться волне, воде. Это, кстати, единственный способ выжить. Отдаться воде — вообще отдаться жизни. Похоже, что в психотерапии это и есть процесс отдавания жизни, которая всё равно сильнее, чем мы. Иногда мы тратим свою жизнь на то, чтобы бороться с ней, хотя чаще всего говорим, что боремся за лучшую жизнь. Нет более эффективного способа убегать от жизни, чем бороться за лучшую жизнь. Всё, что мы можем, — отдаться тому процессу, который есть.
Если мы перестанем улучшать, что же нам остаётся? В жизни и в терапии остаётся одна очень важная вещь. Как сказал когда-то Ясперс, нам остаётся только удивляться и впечатляться. Любой симптом — психологический, психосоматический, психический — всегда основан на том, что я перестал впечатляться. Я замечаю только то, что замечаю обычно. А психотерапия — это место, где я начинаю замечать то, чего не видел раньше. Я заметил какое-то ощущение в своём теле. Я заметил новый нюанс в том, с чем сталкивался. Я заметил выражение глаз другого человека. Я впечатляюсь этим.
У Ясперса есть красивая фраза: «Дайте миру произвести впечатление вас». В этом вся суть терапии. Мы перестали впечатляться — в самом широком смысле. Это не про то, чтобы сходить на концерт или в театр и впечатлиться. Это про то, чтобы впечатляться всегда, особенно в контакте с другим человеком: разговаривая, слыша голос, прикасаясь, занимаясь сексом или не занимаясь сексом, просто дыша рядом. И вдруг ни с того ни с сего вы начинаете видеть то, чего раньше не видели: движение бровей, глаз, морщинку, движение собственного мышления. Вдруг ваше сердце перестаёт быть только органом в теле и начинает подсказывать пути к жизни, чувства, ощущения, которые вы раньше не встречали. Вдруг оно становится открытым. Удивительно. Мы впечатляемся. Всё, что мы можем, — только впечатляться. Если мы позволим себе впечатляться, жизнь дальше сделает всё сама.
Поэтому, мне кажется, прежде всего, занимаясь психотерапией, стоит отказаться от высокомерия и смириться с тем, что есть что-то большее, чем мы. Тогда всё станет хорошо. Это уже похоже на проповедь, но пусть. Продолжаем дальше.
Дальше я хочу поговорить о самых важных темах, которые имеют отношение к психотерапии. Это тема чувств. Первое, чему обучен гештальт-терапевт, который попадает в программу, — одной очень важной интервенции. Она простая и звучит как вопрос: «Что ты сейчас чувствуешь?» Чаще всего клиенты на этот вопрос не отвечают, потому что не знают, что они чувствуют. Они просто этого не осознают. Или говорят: «Мне плохо». Тогда второй «гениальный» вопрос гештальт-терапевта: «Что ты хочешь?» Иногда, для разнообразия: «Что ты хочешь от меня?» И в ответ часто звучит: «Я не знаю».
Но есть и другая сторона: жизнь терапевта никак не улучшается от того, что он получает ответ. Например, терапевт спрашивает: «Что ты сейчас чувствуешь?» — и получает: «Я чувствую радость», или «Я сержусь на тебя», или «Я чувствую прощение к этому аспекту своей жизни». И терапевт, как правило, отвечает: «А…» И дальше снова пауза, потому что совершенно непонятно, что с этим делать дальше.
Есть представление о гештальт-терапии как о месте, где люди говорят о чувствах. И будто бы самая большая радость — когда человек научился говорить о злости: «Я злюсь на тебя». Терапевт «тащится», потому что большей радости, кажется, быть не может. Потом клиент улучшает это: «Я злюсь на тебя», — и идёт в жизнь, в отношения, в работу, в то, как человек вообще себя организует. Потому что, как писал Фриц Перлз, самое важное — научиться обращаться с агрессией. При этом слово «агрессия» почему-то в бытовом смысле ассоциируется только с чем-то одним, обычно с нападением или со злостью, хотя на самом деле через агрессию человек структурирует свою жизнь, действует, меняет среду, добивается своего. Иногда он даже гордится тем, как он «собрался», как он «взял себя в руки», как он «все контролирует». Но проходит месяц, два, три — жизнь не улучшается. Более того, люди почему-то начинают от него сбегать. И тогда возникает довольно сложная ситуация: вроде бы человек старается, а контакт не складывается, и свободный гештальт-клиент оказывается в тупике.
Отсюда вопрос: как же обращаться с чувствами? Поэтому сегодняшняя лекция будет про то, что такое чувства, как они образуются и что с ними делать — в терапии и в жизни. И дальше мы будем подробно говорить о тех чувствах, которые чаще всего с нами случаются: боль, стыд, вина, злость, ярость, ужас, зависть. «Прекрасные» чувства — особенно зависть и жадность, а также ярость, злость, ужасы. И вот сейчас звучит вопрос из аудитории: «Игорь, у нас ещё пара других лекторов. Сегодня в тревоге. В начале лекции я поняла, что тревога — это предчувствие состояния, маркер предчувствия. Тревога сначала, а потом появление чувства. Я не знаю…»
Если говорить строго, чувство — это тот комплекс телесных ощущений, с которыми я сталкиваюсь в какой-то ситуации. Как правило, это ситуация, связанная с удовлетворением потребности. Представьте маленького ребенка, который чего-то очень захотел. Чего хотят маленькие дети? Например, разобрать чей-нибудь диктофон. Он начинает в нем копаться, нажимать кнопочки. Там много радости, возбуждения, интереса к новому. Он нажимает раз, два, три — и диктофон останавливается, перестает работать, выключается. Или другой пример: я мастурбирую. Или я танцую. Мне нравится, я танцую, у меня хороший день, я в настроении. Это приятное состояние, потому что мое возбуждение, движение души находит возможность реализации. И тут появляется кто-то — условно «80 человек в аудитории» — и застает меня за этим занятием. Мое возбуждение останавливается.
В этом смысле чувство — это результат остановленного возбуждения. И дальше происходит очень важная вещь. Ко мне подходит кто-то — допустим, я маленький ребенок, а вы мои папа и мама. Вы смотрите на диктофон и говорите: «Боже, как же мне стыдно». И теперь я знаю, что то, что происходит с клетками моего тела, с картинками, образами, фантазиями, ощущениями, весь этот комплекс переживания сейчас называется «стыд». Или подходит другой человек: ощущения у меня схожие, а он говорит: «Боже, ну и зло». И теперь я знаю, что то, что я ощущаю, называется «злость».
То есть чувство — это способ назвать некоторые мои ощущения по ходу удовлетворения потребности или в результате остановки этой потребности. Некоторые чувства сопровождают процесс удовлетворения потребности, а некоторые возникают, когда процесс прерывается. Кроме того, я учусь чувствам, наблюдая за родителями: папа или мама злится, я вижу, что происходит с его телом, глазами, голосом, и когда я испытываю схожие ощущения, я называю это злостью. Поэтому спектр чувств, которые мне доступны, и то, насколько легко я их переживаю, связан с тем, как с чувствами обходились мои родители.
Если у родителей есть, условно, два слова — «обида» и «вина», то, скорее всего, именно с этими чувствами я буду обходиться прекрасно, особенно в связке. Созависимость мне обеспечена: могу начать пить, могу колоться, могу строить созависимые отношения. А с другими чувствами я могу вообще не знать, что делать. Я могу читать книжки, видеть слово «стыд» и думать: «О, интересно, стыд — слово», но внутри этого никогда не переживать. Бывает, что какие-то чувства внутри тела просто неизвестны: с какими-то человек сталкивается, с какими-то нет. И это нормально узнаваемо: с какими-то чувствами мы легко распоряжаемся в контакте, а с какими-то — сложно. Например, о злости можно говорить спокойно, а о вине — очень трудно. Про радость говорить легко, про стыд тоже можно, а про нежность — нет. Или благодарность: слово известное, даже «сердцем» можно что-то ощутить, но обратиться с этим — не буду. В некотором смысле и чувство, и способ обращения с ним — результат довольно раннего научения.
Говоря о личности, важно оговориться: мы меняемся во времени. В зависимости от того, насколько типичной была окружающая среда в моей жизни, в моей истории, я буду более или менее гибким. Когда меняется контекст, меняемся и мы. Некоторые меняются очень сильно, а некоторые почти никак. Степень фиксированности зависит от условий, в которых мы жили и развивались. Это дальше можно назвать словом «парадигма»: у некоторых людей она очень устойчива, и «пробить» их невозможно. Одна из самых устойчивых парадигм бывает при посттравматическом стрессовом расстройстве. Например, если человек переживает гибель своих детей, изменить его практически ничто не в состоянии, потому что для того, чтобы измениться, нужно начать переживать. А некоторые люди меняются очень легко, но иногда это похоже на мимикрию: меняется среда — и я другой, меняется еще раз — и я совсем другой, и тогда как будто бы «себя» у меня нет. Но в любом случае чувства — результат научения, и они нам нужны.
Еще один важный тезис: чувство — это всегда способ реализации агрессии. Это агрессивный шаг. Агрессия — это не только злость, а вообще активность, направленная на изменение окружающего мира. В бытовом сознании агрессия часто воспринимается как злость или вероломное нападение, но мы не учитываем множество других проявлений. Например, я говорю: «Оля, прекрати задавать глупые вопросы». Это агрессия? Да. А если я говорю: «Оля, ты мне очень нравишься». Это агрессия? На самом деле гораздо более сильная. Потому что если Оля привыкла задавать глупые вопросы, и ей все время говорят «прекрати», то с Олей почти ничего не происходит: жизнь стабильна, смысл сохраняется, все привычно. А признание «ты мне нравишься» может менять жизнь, разрушать привычные конструкции, требовать ответа, включать риск.
Одна яркая ситуация из практики: клиентка очень просилась в специализированную группу, сфокусированную на кризисах и травмах. До этого она была в индивидуальной терапии, мы много говорили о ее маме. Маму она описывала как чрезвычайно строгую, жестокую; с мамой постоянная конкуренция, злость, они уже не живут вместе, потому что невыносимо. Там много ненависти. Когда они видят друг друга, они сразу начинают ругаться: дверь открывается, они заходят в дом — и начинается. И они к этому привыкли, это стало их способом жить.
Она приходит на терапию, и мы какое-то время говорим об отношениях с мамой, потому что отношения очень заряженные. И здесь есть важная для психотерапии мысль: как при психозах острый дебют часто означает лучший прогноз, так и в отношениях сильная «заряженность» может быть хорошим признаком для работы. Приходит человек, у него ярость, напряжение, энергия — значит, можно браться. А если приходит мужчина или женщина и говорит: «Хотел бы восстановить отношения… не уверен, возможно ли», и голос становится все тише, вялый — скорее всего, это будет тяжелая разборка и неудачное завершение терапии. Кстати, я читал статистику, что успешная семейная терапия, по-моему, в 43% случаев заканчивается разборкой. Успешная — в прямом смысле, когда всем становится лучше, но при этом отношения могут завершиться. Это повод задумываться.
Возвращаясь к сильным чувствам и к агрессии: в контакте с мамой у клиентки появляются «новости» о себе, и выясняется, что то, в чем она себе признаться не может, очень трудно, — что мама едва ли не единственный человек в жизни… Здесь мысль обрывается, но важно, что сильные чувства в таких отношениях несут информацию и движение, и именно это делает работу возможной.
Дальше разговор переходит к ярости. Ярость — в некотором смысле дозасоциальное чувство: в нем еще нет другого. В отличие, например, от вины или злости. В злости другой есть: если я злюсь, я злюсь на кого-то. А если я в ярости — никого нет. Поэтому важно понимать, как ярость выглядит внешне: человек ругается, кричит, говорит «всех ненавижу», «вы мне всю жизнь испортили» и так далее. Даже если слова адресуются кому-то, этого другого внутри ярости нет. Внешне это похоже на разрушение, на «куда-то» направленную силу.
Парадоксальным образом ярость отличается от ненависти. Ненависть всегда холодная, а ярость горячая, она пылает. И ярость не направлена на уничтожение, даже если так выглядит. Если мы рассматриваем пограничное личностное расстройство, то ярость — это вообще «номер один», рекордсмен по проявлению в контакте. И главная задача ярости — быть любимым. Если копаться в этимологии, обнаруживаются интересные вещи: «ярость» произошла от глагола «яриться», то есть «возбуждаться», «пылать страстью». В русской и украинской этимологии это сводится к теме возбуждения, желания иметь потомство, желания быть любимым, желания любить другого человека, «горячиться». Это связано и с образом Ярилы, славянского бога солнца. Поэтому ярость всегда направлена на желание получить любовь, но она слепая: в ней еще нет другого.
В отличие от злости, где я вижу человека, ярость — неконтактная. И поэтому ее сложно переживать. Почему? Потому что переживание возможно только в контакте. А ярость контакта не предполагает. Поэтому одна из самых удачных интервенций терапевта со временем — выдерживать ярость. И «выдерживать» не значит делать каменное лицо и улыбаться каменной улыбкой. Есть такая идея у людей, начитавшихся аналитических книжек про контейнирование: будто контейнировать — это быть мужественным и невозмутимым, встречаясь с ужасом другого человека, с угрозой. Приходит клиент и говорит: «Думаю убить кого-нибудь. Любовника моего мужа или вас», а терапевт улыбается и говорит: «Все прекрасно». Это не контейнирование.
Пример из супервизионной практики: женщина, групповой терапевт, жаловалась на профессиональный симптом — группы разваливаются в течение двух месяцев, группа «не становится», люди уходят. Мы начали разбирать, как она работает. Она описывала свое главное качество так: «я способна выдержать друг друга от резкости». И выяснилось, что когда участник группы говорит о злости на терапевта, она улыбается, смотрит и говорит: «Ну говори, говори, рассказывай мне о злости. Я очень внимательно слушаю. Ты имеешь право на злость». Но при этом она никак не отвечает своими реакциями, остается «камерой». Потом говорит второй, третий — она поощряет, но остается такой же. И только в супервизии, через интервенции и эксперимент, она начала осознавать, что внутри нее на самом деле ужас. Она блокирует любой процесс переживания. А среди клиентов дураков нет: обмануть невозможно.
Человек, который испытывает ярость, особенно травматик, — один из самых чувствительных людей. Если вы сталкиваетесь с сильной яростью, «поиграть» не получится. Если вам угрожают и вы на самом деле испуганы, но не показываете этого, вы даете другой сигнал: «ты меня убиваешь, мне это невыносимо». Поэтому если вас кто-то пугает — вы пугаетесь, и это нормально. Если на вас злятся, и вы обижаетесь — обижаетесь. Но вы даете возможность это уложить в контакт. Вы имеете право бояться, вы имеете право злиться в ответ. Только это является сигналом, что вы живой.
Контейнирование означает другое: если я в ярости, мне важно знать, что человек, который сейчас находится под ее ударом, остается живым. Потому что если я испытываю ярость, другой «умирает» — даже если он улыбается. И тогда для меня это сигнал, что моя ярость убийственная. Это не обязательно осознается словами, но переживается как невыносимое. И ярость становится еще больше по простой причине: я имею дело с неживым человеком. А основная потребность здесь какая? Быть любимым.
Один клиент очень сильно научил меня пониманию ярости. Это пример, который я уже приводил в разных аудиториях, но он, похоже, самый важный в моей жизни относительно ярости. Пограничный клиент, с которым были очень сложные отношения примерно восемь месяцев. Сначала у него было вполне хорошее отношение ко мне, профессиональный альянс, мы продвигались в терапии. Потом у него стала расти тревога. Дальше он начал подозревать, что я желаю ему смерти. Потом он стал думать, что я хочу «вынести» его жизнь в социум, рассказать всем его знакомым о его психологических дефектах. Тревога росла до тех пор, пока он не стал кричать и почти крушить мебель в кабинете. Тогда я ещё не работал дома, я снимал кабинет. Мебель была не моя, но всё равно было жалко. Это продолжалось какое-то время, пока я сам почти не начал кричать и не сказал: «Объясни, что ты от меня хочешь». Я был в состоянии малообменяемого.
И тогда он преподал мне урок. Он сказал: «Знаешь, я вчера смотрел передачу “Мир животных” про слонов. Там интересная ситуация: когда слонихе не хватает любви от слона, она попадает в ярость и топчет своих слонят. Даже слонят. Ничего не видит на своём пути. Ярость слепа. А всё потому, что хочет любви».
Только после этого осознания терапия могла быть продолжена. Это очень удачный пример, который описывает то, что в ярости всегда есть любовь. Но это не очень удачный пример терапии, потому что после этого осознания через месяца два он покинул терапию. Вернулся он уже через три года, но тогда он ушёл.
Для него осознание, что ему важно быть любимым, было невыносимо, потому что его отец никогда его не любил. И самое сильное переживание в жизни связано с тем, что я оказываюсь в событии, которое не могу контролировать. Только тогда разрушается граница контакта, только тогда блокируется переживание: у меня утрачена возможность контроля.
Травма посттравматического расстройства, как правило, всегда проходит через точку восстановления возможности или хотя бы иллюзии возможности контроля. Я помню, однажды участвовал в довольно крупном исследовании, связанном с психологическими особенностями переживания кризиса у больных раком. И оказалось довольно интересное: практически в каждом случае, в 95–97 процентах, людям, чтобы психологически совладать с известием о раке, очень важно приписать причину болезни такой причине, которую они могут контролировать. Только тогда прогноз адаптации успешен.
Как правило, многие делают это с лёгкостью. Вне зависимости от мнения врачей у них создаётся некоторое ощущение, в чём причина рака. И если они могут это событие контролировать — как те крыски Мартина Селигмана, если вы читали этот эксперимент, — то, как правило, «травма» проходит иначе. Я сейчас максимально упрощаю: если я могу контролировать событие, мне легче; если не могу контролировать событие, то я оказываюсь в беспомощности.
Например, я могу перестать курить, ввести какой-то другой образ жизни — если речь не идёт о прогнозе, что я через неделю умираю, как вы понимаете. Если я могу бросить курить или ввести более здоровый образ жизни, то, в общем, я могу это контролировать. Психологически такие люди гораздо быстрее стабилизируются после удара.
А если, например, приписывают причину факторам, которые не могут контролировать, — другим людям, внешним обстоятельствам, вроде «я заболел, потому что другие меня хотели уничтожить в социуме», или «у меня дети такие гнусные, что я не справлялся и нервничал из-за того, что они так плохо себя ведут», или «муж-гавнюк, который лишился работы», — или внутреннему фактору, который тогда в исследовании оказался один: наследственность, которую тоже невозможно контролировать, — во всех этих случаях прогнозы плохие. Психологические прогнозы, в смысле адаптации к диагнозу.
Итак, страх. Страх связан с тем, что есть кто-то, кто угрожает моему комфортному состоянию, и я теперь это не могу контролировать. Следующее чувство, про которое стоит поговорить, оно очень большое. Может, после перерыва поговорим? Хорошо: перерыв десять минут, и дальше поговорим про следующее.
