Некоторые вещи про чувства часто звучат совершенно непонятно. Потому что само по себе осознавание чувств может быть прекрасным, это может быть даже большим прогрессом в терапии, как, например, у Алексея Тимикова, но радикальные изменения на одном только осознавании обычно не наступают. Вся суть терапии заключается в переживании, но лучше по порядку.
Если говорить о чувствах, то, как мне кажется, существует несколько способов обращения с ними. Первый способ заключается в том, чтобы к ним даже не подступаться. Я говорил, что чувства маркируют какие-то ситуации в построении отношений с другими людьми по поводу удовлетворения потребностей. Эти ситуации не всегда для нас выносимы. И если, например, моя нежность была невыносима для моих родителей, то, скорее всего, я откажусь от переживания нежности. И не только от переживания: скорее всего, я откажусь от осознавания нежности, и более того, буду избегать ситуаций, где она могла бы хоть намеком появиться.
Это касается всех чувств: стыда, вины, всех описанных, а также неописанных чувств. Самый «лучший» способ никогда не встречаться с чувствами — утратить чувствительность. В крайнем виде это проявляется при хронических травмах, потому что там чувства «похоронены» очень глубоко. В этом смысле одна из особенностей травматиков заключается в том, что они утрачивают чувствительность. При этом каким-то местом травматики — самые чувствительные люди, я об этом говорил. Они могут замечать, что что-то не так происходит в контакте, но не могут дифференцировать, что именно не так.
Если мы утрачиваем чувствительность, то утрачиваем ее тотально, то есть относительно любой модальности чувств. Не навсегда, хотя если не повезет — то навсегда. Хотя, может быть, и повезет, потому что масса прекрасных людей. Травмы есть у всех у нас. Просто терапевтами становятся, во‑первых, люди самые травмированные, а во‑вторых, те, кто свою травму уже не может игнорировать. Они приходят учиться терапии.
Как правило, приходят очень травмированные люди, но думают, что приходят помогать другим. На психфаке так часто бывает. Когда я работал с первым курсом пару лет, спрашивал: «А вы что пришли на психфак?» В последнее время часто отвечали прагматично: «Потому что экзамены простые», «Потому что дешевле». Но очень часто те, кто пришел с душой, говорили: «Мы пришли учиться помогать другим людям». То же иногда говорят студенты первой ступени образовательных программ психотерапии. А потом через некоторое время оказывается, что ведут нас сюда наши собственные травмы, незажитые раны, иногда в лучшем случае — шрамики, которые остались.
Мне кажется, что личность — это дизайн шрамов, которые остались у нас в наследство от близкого окружения. И в свою очередь мы оставляем шрамы другим людям. Это все, что мы можем сделать для наших детей. Одна коллега рассказала мне мысль, которая мне очень нравится. Она сказала: «Все, что я могу сделать для своих детей, — это накопить им на два года личной терапии и на кругосветное путешествие». Коллега зарубежная, поэтому мы можем смело вычеркнуть кругосветное путешествие и оставить только два года личной терапии с нашими гонорарами. Хотя время течет, все меняется, может быть, и на кругосветное путешествие сможем накопить.
Другими словами, мы все равно травмируем своих детей, как бы мы этого ни хотели. Не знаю, читал ли кто-нибудь книгу Джозефа Рейнголда «Мать, тревога, смерть». Прекрасная книга, очень советую. По его мнению, все люди делятся на два типа: одни боятся быть убитыми, а другие боятся быть изувеченными. Он исследовал матерей и обнаружил, что у матерей есть два сильных чувства: одно — убить своего ребенка, а другое — изувечить его. И какими матерями мы становимся, является результатом способа обращения с этими желаниями. Если это звучит жестко, то это не я, это Джозеф Рейнголд. В этом смысле мы правда все равно травмируемся.
Самое худшее, что мы можем сделать для своих детей, и кто сталкивался с большой психиатрией, тот это подтвердит, — стараться быть совершенными. Совершенная мать — это хуже всего, потому что психически другого человека убивает тревога близкого человека. Не то, что он делает какие-то ошибки, а именно тревога. Тревога разрушительная, с ней невозможно управляться. Со страхом можно, со злостью можно, а с тревогой ребенку управляться невозможно. Это убивает его психически. В этом смысле можно расслабиться: все равно пораним. И, вступая в новые отношения, не думайте, что вы можете сбежать от травм окружающих вас людей. Все равно их пораните, клиентов пораните, они вас поранят.
Более того, чем чувствительнее вы становитесь в процессе обучения терапии и собственной терапии, тем более чувствительными вы становитесь. Я когда начинал заниматься гештальтерапией, смотрел на своих учителей и думал: «Вот я сейчас такой чувствительный, ранимый, расстраиваюсь по каждому поводу. Поработаю лет десять и стану как они: не буду расстраиваться, стану сильным, устойчивым, не буду чувствительным к мелочам». Мне что-то скажут — я расстраивался, даже плакал иногда после первых сессий с клиентами, в течение первого года или двух. Все ранило.
А потом проходит год, два, три, пять, десять практики, и оказывается, что я становлюсь все более ранимым, все более чувствительным. Я подумал: «Все, что-то не так идет». Стал разговаривать с коллегами, по крайней мере с теми, кто использует гештальтерапию в полной мере, не заменяя ее психоанализом. Я очень уважительно отношусь к психоанализу, это важно понимать. Но я говорю сейчас о ранимости как результате вступления всей своей душой в контакт с клиентом.
Мне кажется, мы правда «лечим» — я беру это слово в кавычки, не люблю его — своей жизнью других людей. У нас есть только один инструмент: мы сами, со своими ранами, иногда очень открытыми, или со шрамами, которые остались, со своей ранимостью. Если терапевт перестанет быть ранимым, то все, терапия остановилась, по крайней мере в той модели, о которой я рассказываю. Можно работать технически прекрасно. Я как НЛПер отработал несколько лет: прекрасно, скучал, правда, сильно, поэтому ушел из НЛП. Но людям это, кажется, помогало.
Я стал разговаривать с коллегами и увидел, что те люди, которые используют себя в полной мере в контакте, тоже становятся более ранимыми, более чувствительными. И тогда возникает вопрос: это что, профессиональный суицид? А потом замечаешь, что мы продолжаем жить и продолжаем жить вполне счастливо. Я стал ранимее и чувствительнее, но гораздо более счастливым.
Оборотная сторона чувствительности, оборотная сторона возможности быть пораненным, в том, что если я продолжаю жить в контакте, то поранить меня в смысле травмы, нанести мне что-то разрушительное, практически невозможно. Мы не только отдаем клиенту себя в контакте, но и питаемся этим контактом, мы тоже получаем. У меня часто коллеги спрашивают… но я сегодня не успею все рассказать, поэтому скажу две вещи, которые важно сказать дальше.
Мы привыкли понимать осознавание как некоторое понимание того, что происходит в моей жизни. Когда говорим об инсайтах, об открытиях, мы имеем в виду: «Оказывается, у меня в жизни это происходит так», и я вдруг понимаю то, чего раньше не понимал. Иногда я даже понимаю причинно-следственные связи: «Боже, да это потому, что меня мама не любила». Человек уходит задумчиво. Это важно, но это один тип осознавания.
В русском языке одно слово «осознавание», а в английском два. Одно — consciousness, оно больше отсылает к объему знания о себе: то, что я знаю, замечаю, и то, где я апеллирую к концепциям и причинно-следственным связям. А второе слово — evidence. Это тоже осознавание, но ближе к нашему «замечать», к непосредственному осознаванию. Оно имеет особую ценность для диалоговой модели гештальтерапии. Мы апеллируем не столько к пониманию себя, сколько к тому, что я замечаю что-то новое.
Это непосредственное осознавание — когда я вдруг замечаю то, чего раньше не видел. Я еще не знаю, в какую часть своей жизни это встроить, но я это уже вижу и знаю точно, что это так. Я чувствую свое тело, и с ним что-то происходит, и я знаю, что это так. Я вижу глаза человека и чувствую грусть. Я не знаю, его ли глаза вызывают во мне грусть, но я знаю, что это так. Это и есть evidence.
Чтобы никогда не приблизиться к переживанию неприятного и оставить травмы в хроническом виде, мы, как правило, утрачиваем именно evidence. Потому что именно он создает риск изменений. Consciousness всегда можно обмануть. Например, знание «меня мама не любила, поэтому отношения с женщинами не строятся» обычно радости не прибавляет, и отношения от этого лучше не строятся. А вот когда вы вдруг замечаете в контакте с этой женщиной что-то, чего раньше не видели, это меняет контакт. Раньше вы замечали только тревогу, а сейчас увидели нежность, или радость, или восторг, или какое-то телесное ощущение, которое вы пока не можете маркировать чувством. Именно новое имеет значение для трансформации контакта.
Люди, которые не хотят переживать, отказываются замечать это новое. А новое, как правило, настолько мизерное. Терапия происходит на полутонах. Я не верю в терапию, которая происходит на больших открытиях. Как показывает опыт, и не только мой: научный комитет Международной психоаналитической ассоциации, созданный около десяти лет назад под руководством Кефеля, показал, что количество инсайтов и частота инсайтов никак не связаны с качеством терапии и ее эффективностью.
Я полагаю, что качество терапии определяется новым опытом. Этот новый опыт всегда едва заметен. Даже если появляется какое-то совершенно новое действие, в нем все равно есть что-то очень маленькое новое, а остальное знакомое. Чаще всего мы выбираем проторенный путь. Симптом — это способ строить контакт, который нам известен уже много лет. Мы идем одним и тем же путем.
Поле складывается феноменологически так, что я замечаю одни и те же феномены, а некоторые вычеркиваю: фонарик осознавания туда не светит. Я живу в очень ограниченной реальности, вижу только те феномены, которые соответствуют системе симптома, а других просто не вижу. «Избавление» от симптома — я тоже не люблю это слово, просто не знаю, чем заменить — коренится в том месте, где я начинаю замечать что-то, что выводит эту систему из равновесия.
Понятно ли слово «фигура-фон»? Клиент, который приходит на терапию, жалуется на симптом, и симптом, как правило, находится в фигуре. Фон — это феномены, которые так или иначе попадают в поле моего сознания и связаны с симптомом. Симптом живет только до тех пор, пока контекст поля хронический, пока феномены одни и те же и связаны одними и теми же связями. Суть осознавания в том, что вдруг я начинаю замечать что-то, что попадает в поле, и контекст начинает трансформироваться. Система должна выстроиться с другими связями.
Например, одна из самых эффективных в Германии программ лечения алкоголизма предполагала несколько условий: изменение места жительства так, чтобы никто не знал; смену рода работы, профессии; и не встречаться со своей семьей. Только тогда это начинало работать, система менялась. Так же и здесь: вдруг мы замечаем что-то, что начинает угрожать моему симптому. Если я этого не хочу, то не замечайте ничего нового. Иначе жить станет сложнее. Может быть, и радостнее, но сложнее.
Третий способ обращения с чувствами — мы уже подходим к тому, что в гештальтерапии умели делать с момента ее основания. Фриц Перлз в свой калифорнийский период преподал большой урок, но при этом сильно ограничил гештальтерапию, когда поставил акцент только на отреагировании. Отреагирование — это когда я встречаюсь с каким-то телесным ощущением, могу назвать его, осознать как чувство, и дальше разместить его в контакте, сказав об этом. Как правило, контакт присутствия при этом не предполагается. Например, вы встретились со злостью и сказали: «Я злюсь на тебя». Встретились с радостью и сказали: «Мне радостно». Плачете, рыдаете — прекрасно. Облегчение наступает всегда.
В тот калифорнийский период Фриц Перлз строил массу экспериментов именно на отреагирование: клиенты могли кричать стулу «Мама, я тебя ненавижу, ты испортила мне всю жизнь», могли говорить «Мама, я люблю тебя» и так далее. Тогда он не был сильно озабочен идеей контакта. Гештальтерапию нужно было быстро «продать», а контакт тогда не продавался. Я думаю, и сейчас он продается не так хорошо, как горячие пирожки на УПИ. Не знаю, как у вас в Украине, а в Беларуси это пока еще так.
Отреагирование — неплохо. Только не путать с отыгрыванием, это разные вещи. Отыгрывание — это когда я вместо того, чтобы чувствовать, совершаю действие. Вместо того, чтобы сказать «я злюсь на тебя», я могу сделать какую-то пакость. Вместо того, чтобы разозлиться, я хлопну дверью и уйду. Я демонстрирую свое чувство, но заменяю переживание действием. Это очень эффективный способ, как правило болезненный для меня и окружающих, но он защищает меня от необходимости переживать.
А отреагирование — это когда я осознаю свое чувство и могу обратиться, сказав о нем: «Я злюсь на тебя». Но отличие этого способа от следующего, от переживания, в том, что я не живу этим чувством. Я просто «выплевываю» его в сторону партнера по контакту. Ни одна клеточка моего тела не задействована в переживании. Чувство звучит в моих устах, я его прекрасно осознаю, я даже знаю, кому оно направлено, но оно не живет в этом контакте. Нет присутствия в жизни другого человека.
Важно понимать, что такое присутствие в контакте. Мы рядом. Не я вместо клиента и не боль клиента как моя боль. Контакт не есть слияние. Боль клиента, например, не становится моей. Контакт предполагает встречу, но предполагает также и различие. И дальше обычно спрашивают: «А как же вы не бережете себя, работаете в…»
