Я хочу продолжить тему выбора и отметить еще одну важную вещь, о которой начал говорить до перерыва. Традиционно принято думать, что мы выбираем свою жизнь: выбираем, с кем дружить, кого любить, какие чувства переживать. На этом гордом сознании во многом построена западная цивилизация нашего нарциссического века — XX и XXI. Недаром именно в эту эпоху стали появляться направления терапии, которые опираются на идею выбора. Так или иначе, выбор занимает очень важное место: «я выбираю свою жизнь». Это гордое сознание делает из нас уверенных в себе людей. Я полагаю, что эти идеи связаны с нашим крупным самовложением, и именно поэтому идея смирения становится едва ли не маргинальной. Смирение часто воспринимается как что-то противное: «смиряться с судьбой». Иногда мы даже выносим это за пределы своей обычной жизни — куда-нибудь в монастыри и церкви: вот там люди смиряются, а мы сильные и уверенные, будем смело смотреть в лицо жизни и делать выбор.
Мне кажется, это неспроста. При этом поддерживать свое крупное, уязвимое самовложение можно и другими способами. Я, например, глубоко убежден, что это иллюзия — будто мы выбираем жизнь. Я думаю, что жизнь выбирает нас. Ходить по тропе или нет, испытывать злость или радость — жизнь выбирает нас, а не мы ее. Это важная вещь, и я хочу, чтобы вы понимали: то, что я сейчас говорю, носит не столько миссионерский, сколько методологический характер. Это принципиальный взгляд на терапию, совсем другая оптика.
Что это означает для нас? Главная власть принадлежит полю. Помните, я говорил о децентрализации? Власть больше не принадлежит мне или другому человеку — она принадлежит полю. Когда в процессе терапии мы встречаемся с другим человеком, мы начинаем вместе творить некоторое произведение искусства под названием «жизнь». Конечно, чаще всего мы говорим: «это моя жизнь, а это твоя жизнь», — но в основном для того, чтобы как-то договариваться друг с другом. На самом деле все, что с нами происходит, является функцией поля, и выбор тоже является функцией поля. Наша витальность, удовольствие от жизни, то, что называют «жить полной грудью», зависит от того, насколько нам удастся отдаться процессам, которые происходят в поле. Это почти как дао. Читали Лао-цзы? Похоже, правда? Удивительно. Очень важно отдаться и не мешать полю формировать вашу жизнь. Не мешать — и все остальное получится.
Иногда мне кажется, что процесс терапии напоминает создание произведения искусства. Я приводил уже этот образ: клиент приходит и делает «мазок». Я смотрю на этот мазок, впечатляюсь и тоже делаю мазок — или создаю какой-то звук. Получается нечто похожее на живопись: клиент смотрит на это и тоже делает мазок. В этом и суть диалога: я смотрю и делаю мазок. И эти мазки могут быть красивыми или некрасивыми — это ощущение элементарное, оно внутри: либо красиво, либо нет. Иногда интервенция может быть острой, яркой, даже гениальной, но смотришь — некрасиво. Понимаете, о чем я?
Бывает так, что если интервенция терапевта происходит из его сути в этот момент, из его сердца, то, как правило, она красива. Она как будто вписывается в общую картину, и сердце работает — у наблюдателей, у терапевта, у клиента. И клиент становится более «красивым», более живым. А если в этот момент человек останавливает свою жизнь, перестает быть чувствительным к полю и делает интервенцию потому, что «считает нужным», происходит что-то другое. Это может быть ярко, может выглядеть значимо, может быть даже как шоу, может быть очень «сознательно», но смотришь — и сердце подсказывает, что это не так красиво. Это как когда кладут новый кирпич в круглую кладку, и вдруг между ними остаются дырки: вроде бы камень положили, но что-то не то. Попробуйте спросить человека, который сделал такую интервенцию: была ли она от сердца? Как правило, вы услышите: нет. Она была от тревоги, от попытки остановить жизнь.
Мне кажется, успешность того, что мы делаем в жизни, определяется тем, насколько мы чувствительны к процессам, которые происходят. Творческий процесс тоже так устроен. Например, великие открытия появлялись именно в тот момент, когда появлялся человек, готовый их принять. Я вспоминал идею Платона: есть мир, в котором мы живем — реальные люди, реальные кошки, реальные пещеры, реальные горы, — но это лишь тень вещей. А где-то есть мир истинный, где есть доброта, где есть идея «кошачьей истины»: не отдельная кошка, а сама идея. И слово «добрый» — это тоже не просто характеристика, а нечто, что можно уловить. Кто-то в какой-то момент открывает сердце и способен это принять.
Поэтому мне кажется, что терапия и жизнь в целом заключаются в том, чтобы не мешать жизни жить вас. И здесь важно уточнение. Иногда спрашивают: «Но как же насилие? Может быть, тогда не сопротивляться?» Нет. Когда в жизни происходит насилие, с которым мы, конечно, сталкиваемся, это уже избегание жизни со стороны того, кто является насильником. И то, о чем я говорю, не является руководством к действию в стиле «что бы с вами ни делали — не сопротивляйтесь». Еще раз: это методологический текст, а не инструктивный. Это не про «ударили по правой щеке — подставь левую». Речь не о конкретных действиях, а о жизненных интенциях, которые появляются.
Если в момент угрозы у вас появляется телесная интенция дать сдачи, это решение принимается «за вас» полем — следуйте ему. Сложность начинается там, где мы предаем себя. Смирение не в том смысле, что мы покорно принимаем насилие «со стороны провидения». Речь о том, что мы являемся агентами поля, и интенции поля мы чувствуем в сердце. Если мы честны перед собой, мы будем здоровыми.
Именно поэтому, когда я в первый день задавал провокационный вопрос: «Есть ли у вас право ударить женщину, ударить ребенка?» — речь шла не о том, чтобы оправдать действие. Речь о другом: есть ли у вас возможность выбрать это? Если есть возможность выбрать — мы свободны. Если нет — вы «работали», то есть действовали не из свободы, а из вынужденности, из автоматизма. И в этом смысле, если ваша интенция связана с защитой, почему нет? Это прекрасно. Иногда «дать в зубы» приносит большую радость в жизни — и иногда это очень честно. Важно различать: жизнь выбирает нас, а все, что нужно делать, — не мешать.
Помните, я говорил: есть один человек, есть другой человек, есть миллиарды людей на планете, и есть контакт между ними. Чтобы стабилизировать человечество, время от времени нужно было договариваться о правилах, по которым жить. Господь Моисею дал скрижали, Иисус Христос произнес проповедь. По мере формирования общего объема правил страха, тревоги, ужаса и стыда становилось меньше, потому что теперь понятно, как этого избегать. Если я соответствую пунктам морали и правил, я могу избежать страха быть убитым, быть опозоренным, испытывать сильные угрызения совести, вину и так далее. Источником морали всегда выступают базовые, ядерные чувства людей, которые договаривались об этом.
Мы постоянно договариваемся. Даже в отношениях с другими людьми: если возникает много конфликтов и сильное напряжение, что мы делаем? Садимся за стол переговоров и говорим: «Давай договоримся, кто выносит мусор». Я утрирую, но важно понимать: формирование морали всегда инициировано сильной эмоциональной реакцией, теми самыми чувствами, о которых мы говорим.
Если открыть словарь и прочитать «этика», там часто будет ссылка на мораль: «смотри мораль». А дальше — определение этики как философской дисциплины, изучающей нормы нравственности, их вписанность в культуру, необходимость внутренней системы и так далее. Если открыть словарь на слове «цинизм», там будет: учение киников, философская система, основанная на нигилизме, на отрицании существующих ценностей. Получается, что цинизм, с одной стороны, и этика с моралью — с другой, понимаются как антонимы: противоположные вещи, которые борются друг с другом. В этом мире мы живем, и вроде бы все понятно.
Но однажды я услышал мысль, которая меня зацепила. Я очень люблю одного известного постмодернистского социолога — Славоя Жижека. Кто-нибудь читал его? Прекрасный философ и социолог. В одном выступлении в Музее Фрейда он сказал, что истинная суть цинизма заключается не столько в нигилизме, сколько в разоблачении власти, в том числе власти морали. Он приводит примеры политиков, которые говорят: «Это все для людей, для народа». И показывает, что цинизм — это разоблачение истинной сути мотива. Цинизм — это способ достучаться до страха, который заставляет меня соблюдать нормы, или до сильного стыда, который заставляет меня использовать эти нормы в своей жизни и навязывать их окружающим.
Цинизм не уничтожает мораль, он ее деконструирует. Он раскладывает: есть правило и есть мотив этого правила. Он как будто разрушает целостность, но здесь важно различать два слова. Есть «деструкция» — разрушение, а есть слово, появившееся в эпоху постмодерна, — «деконструкция», разложение на части. Мы не уничтожаем, мы раскладываем на мотив и форму. Это безобидно и интересно.
Дальше я хочу вспомнить разговор с одним человеком из гештальт-терапии — Жаном-Мари Робином, директором института в Нанте, который по образованию философ и долго занимался вопросами этики. Когда мы говорили об этике, он сказал фразу, которая мне запомнилась: этика должна всегда быть основана на свободе выбора. И вот я хочу представить эту современную идею этики. Этика не противоположна морали. Этика основана на выборе — на том выборе, о котором я говорил раньше.
Если я сталкиваюсь с пунктом морали, в нем есть предписание и есть мотив. Если я возвращаю себе мужество встретиться и с предписанием, и с мотивом, я начинаю видеть, что там может быть. Например: «не ударить другого человека» — и рядом сильный страх, что меня тоже могут ударить, или что меня могут убить. Там может быть сильный стыд: как я смогу себя уважать, если ударю? Там может быть вина. Предписания часто существуют как коктейль чувств. И теперь, при помощи цинизма как деконструкции, я смотрю: вот предписание, вот стыд, вот вина, вот страх.
И запомните еще одну вещь: предписания всегда появляются только там, где есть желание. Если бы вы никогда не хотели изменить мужу, то страх изменить мужу не мог бы появиться — у него не было бы источника. Если вы никогда не хотели ударить ребенка, то и запрет не был бы так заряжен. А ведь многие время от времени хотят ударить родителей — этих маленьких «паразитов», которые портят жизнь, высасывают соки: вы уходите с работы, теряете карьеру, муж уходит на сторону, а вы сидите с детьми. В месте предписания всегда есть желание. Сначала появляется желание, а потом: «стоп-стоп-стоп», и из этого желания, в результате чувств, о которых мы говорим, наслаиваются и формируются предписания.
Что такое этика? Этика — это потрясающее усложнение жизни. Когда я осознаю предписание, желание и чувства, лежащие в основе мотива, и решаю выбрать. И вот тот выбор, который я делаю в этот момент, за который я буду отвечать в своей жизни, и является этикой. Этика — это непрекращающийся процесс принятия трудных решений. Я постоянно нахожусь в этом процессе. Избавиться от этого можно, вернувшись в мораль: «Слава Богу, больше не нужно думать, нельзя — и все».
Я помню, как работал с молодой девушкой лет двадцати четырех. У нее был молодой человек, и секса не было по причинам строгого католического воспитания. Они всей семьей ходили в церковь, западная часть Белоруссии, по-настоящему верующая среда. Она регулярно ходила на исповедь и в целом вела довольно правильный образ жизни. С молодым человеком они договорились: до свадьбы никакого секса. Ему это подходило или, по крайней мере, выглядело так, будто подходит; не так важно, насколько это было искренне. Возможно, он просто терпел и заранее рассчитывал на секс после свадьбы.
Проблема оказалась в другом: она пришла ко мне, потому что почувствовала сильное сексуальное возбуждение по отношению к другим мужчинам. Она была в ужасе: «Я не знаю, что делать. Я начала хотеть других мужчин». Она оказалась в очень сложной ситуации. Когда мы стали говорить, мы как раз оказались в зоне одновременно сильного желания и сильного страха — страха быть отвергнутой своей семьей, своей системой, своей моралью.
Я закончу фразой, которая звучит как хороший концепт для этой лекции: «Я никогда не был так умен и никогда не был так счастлив, как сегодня». Вот она жизнь. Уже поздно, и я очень благодарен вам за то, что вы приходили и слушали меня. Мне кажется, что наши встречи для меня лично были тем важнее, чем больше было вашего внимания. И важен сам жанр публичных лекций: я постарался не воспроизводить прочитанное, а говорить о том, что лежит последние несколько лет в моем сердце, о том, что меня занимает последние годы моей жизни и терапии. И вы слушали, не пытаясь как-то к этому относиться заранее, и делали это, кажется, с большим уважением. Я очень признателен.
Есть такой жанр, но для меня останется важным другое: может быть, нам удастся интересоваться друг другом, способом думать, тем, как люди учатся друг у друга. Может быть, то, что я называю жизнью, только обогатится от того, что мы окажемся внимательными и интересующимися друг другом. Большое спасибо вам за внимание. Надеюсь, что наша встреча не последняя, и мы обязательно еще где-нибудь с вами увидимся — может быть, в рамках лекций, может быть, в рамках каких-то других встреч и проектов. Спасибо, до свидания.
