Первый уровень диалога — это уровень наблюдения. Это когда я стараюсь быть максимально внимательным и замечать буквально всё: движение, позу, любые вербальные и невербальные характеристики. Такой режим — определённый этап развития психотерапевта. Когда человек приходит из другой сферы и начинает этим заниматься, или даже имеет профильное образование, но только начинает практику, всё равно нужно какое-то время развивать наблюдательность.
Этот уровень сам по себе неплохой, но он утомительный. Он быстро переполняется, потому что факторов становится всё больше: начинаешь замечать одно, другое, третье, и постепенно становится понятно, что объединить это всё в целостную картину всё сложнее. Наблюдений много, а они не складываются. И в какой-то момент происходит переход, как в компьютерной игре: набрал достаточно опыта на одном уровне — и попадаешь на следующий.
Следующий уровень — уровень созерцания. Он связан с идеей о том, что самый сильный гештальт, самая важная потребность всё равно проявится. Нет смысла замечать всё и жить так подробно, потому что в работе всё равно будет видно, куда идёт основной поток, основное русло. Тогда моя задача — не пристально наблюдать, а наоборот расфокусироваться. После определённого количества практики психотерапевты как раз часто выглядят вначале достаточно расфокусированными: они скорее созерцают, что происходит. Это важный и хороший уровень, который приходит по мере нарастания опыта.
Есть и третий уровень. У Бубера он обозначен как уровень проникновения. Это когда пространство, в котором мы находимся, в равной степени доступно и мне, и клиенту. В этом пространстве есть фигуры избегания: о чём-то мы говорим, о чём-то не говорим. Есть привычная дорожка разговора, но есть и зона, часть, про которую не говорится. При этом я её ощущаю. И тогда я могу задавать неожиданные вопросы или делать какие-то действия, которые попадают в эту скрытую область.
Я могу ощущать, что в разговоре есть трудность, и она касается, например, ещё одной фигуры, которая как бы присутствует в разговоре. И тогда я могу спросить что-то вроде: «У вас нет младшего брата?» — и дальше это каким-то образом подтверждается. Потому что в том, что обсуждается, как будто «должен быть» этот младший брат, или кто-то, кто играет эту роль. Такое проникновение позволяет психотерапевту ориентироваться даже в том, о чём сейчас не говорят. Я могу отходить от текущей темы и зацепиться за то, о чём пока нет речи, а потом возвращать к этому. Это тоже приходит с опытом: когда начинаешь обнаруживать такие вещи.
К таким находкам относятся, например, адлерианские идеи. Адлер — интересная фигура, он был первым «отвержнутым» у Фрейда. С точки зрения Зигмунда Фрейда Адлер исказил основную идею психоанализа, потому что психоанализ изначально был биологически ориентирован. Соответственно, все, кто говорили о других движущих силах развития человека, становились отступниками. Адлер стал говорить о социальном факторе как о наиболее важном, и на этой почве возник большой конфликт. Его исключили вместе с группой из психоаналитического общества, и полемика велась на грани обзывательств.
До сих пор некоторые вещи, относящиеся к школе Адлера, не вернулись полностью в «большое русло». Например, такая интереснейшая тема, как порядок рождения. А это фактор, который очень сильно влияет на мою работу с клиентом. Если брать простую ось «старший—младший», то, например, нарциссизм чаще встречается у старших. Нарциссические особенности больше присущи старшим. У младших тоже бывают, но иначе: у младших больше пограничности, больше эмоциональной части.
Если ребёнок единственный, то его нужно проверять по родителю своего пола, потому что единственный ребёнок в семье перенимает манеры родителя своего же пола. Поэтому если, скажем, это женщина, то важно узнать, кто её мать — старшая или младшая. Тогда и дочь будет вести себя как мать: как старшая или как младшая. Средние дети — отдельная история, там двойная обусловленность. В этой системе они описаны недостаточно, а на самом деле у них есть свои особенности, и они очень интересные.
Есть близнецы — это особенная ситуация. Близнецы всегда не равны: всегда есть ведущий и ведомый. Они всё равно раскладываются на «старшего» и «младшего». И там тоже проявляется распределение нарциссизма и пограничности: у кого-то больше нарциссизма, у кого-то больше пограничности. Кто-то из близнецов достигает, а другой чаще следует за ним. Так между ними взаимодействие часто и строится.
Порядок рождения важен ещё и потому, что нужно хорошо осознавать, кто я сам по порядку рождения. Я, например, старший брат брата, и это задаёт совершенно определённые характеристики моего поведения. В нескольких случаях моей работы, пока я это не учитывал, это становилось барьером, через который невозможно было пройти.
Был случай: приходила клиентка, младшая сестра. Она находилась в сложном положении, потому что жила у старшей сестры, переехав и потеряв всё в том месте, где жила раньше. Она жила на содержании старшей сестры, и это создавало большое напряжение. Более того, на терапию её оплатила старшая сестра. И я тогда не понимал, почему у нас несколько раз «не клеилась» работа. А она не клеилась именно потому, что я включал «старшего». Для неё это было болезненной точкой, и в ответ включались нарциссические блокировки. В итоге там не удалось работать. А в ряде других случаев, наоборот, этот расклад очень помогал — помогал поддерживать. Поэтому про себя это стоит знать и учитывать.
Это вообще большая история. Например, мужчина — старший брат. Я выясняю по поводу трудностей с женой, кто у него жена, и оказывается, что жена тоже старшая. Тогда я сразу понимаю: это трудности, связанные с властью. Если старший и старший — будут трудности, связанные с властью. Если младший и младший — трудности, связанные с любовью: кто-то кому-то недостаточно выражает любовь, и так далее. Младший и старший — более устойчивая структура, и там могут быть и те, и другие сложности, по-разному. Но учитывать это всё равно стоит: это интересный и полезный фактор.
Если говорить о психотерапевтах, у Фрейда была находка — использовать метафору мифа, чтобы отражать психологические особенности человека. Мифы широко распространены, известны, отражены во многих сказках, и поэтому объяснение особенностей поведения через миф оказывается понятным многим людям.
Дальше вспоминается мифологическая история про Терезия. В какой-то момент между Зевсом и Герой возник спор: кто получает больше удовольствия от секса, мужчина или женщина. И подвернулась ситуация: есть Терезий, который периодически то мужчина, то женщина, значит, можно его пригласить и спросить — почти как в семейной терапии. Терезий честно ответил, что в десять раз больше удовольствия получает женщина. Геру это не удовлетворило, и она ослепила Терезия и резко сделала его стариком. А Зевс, наоборот, наградил его за победу в споре — даром предвидения и вечной жизни. То есть получился слепой старик с даром предвидения. Такая картинка.
Терезий — интересный персонаж, отчасти похожий на идеального психотерапевта: он должен быть в возрасте, возможно в чём-то ограничен — в данном случае слепой, — но в другом смысле не ограничен, а стабилен. В этом смысле метафора терапевта как роли Терезия кажется мне точной.
Терезий предсказал родителям Нарцисса, что с ребёнком всё будет в порядке, если он не увидит своего изображения. И какое-то время всё было более-менее: Нарцисс был отлично развивающийся мальчик, красивый, умный. В доме убрали зеркала и всё, где он мог бы увидеть отражение. Но он был действительно красивый, и мифологические женщины стали обращать на него внимание.
В него влюбилась нимфа Эхо. Но Гера наложила на Эхо заклятие: нимфа могла только повторять за кем-то, не могла генерировать собственный текст. Эхо везде ходила за Нарциссом и ждала, что он в отношении чего-нибудь скажет «люблю». Например: «Ох, как я люблю пирожки с капустой», или что-то ещё. Но этот план не удался.
Не удался он потому, что одним из признаков нарциссизма является серьёзное отношение к слову «люблю». Сказать «люблю пирожки» — это как будто «где я, а где пирожки». В этом смысле в лексиконе Нарцисса или нарциссической части слово «люблю» непростое. И когда я обнаруживаю, что сильно избегаю этого слова, я думаю: да, сейчас, вероятно, у меня усилилась нарциссическая составляющая. Это один критерий включения нарциссической части.
Есть и другой критерий, который многих возмущает, потому что люди узнают себя. Но это не моё изобретение, это встречалось в нескольких книгах, и я даже не знаю, откуда это пошло. Если человек говорит, что ему не знакомо чувство зависти, — это клинический нарциссизм. Потому что нормальный человек продвигается вперёд за счёт зависти: за счёт того, что ему что-то понравилось у другого, возник интерес, и появляется возможность двигаться. Вся реклама на этом построена. Я обнаруживаю что-то, что есть у другого человека, и сейчас, благодаря эпохе тиражирования, я могу это получить. Раньше за какой-нибудь святой Грааль могли положить тысячи людей, потому что он один. А сейчас этот святой Грааль поставили бы на поток, чтобы у каждого был свой, без проблем.
В гештальте есть традиция, что плохих чувств и плохих переживаний нет, но они могут быть чрезмерными, неадекватными. Есть здоровая зависть и зависть токсическая, отравляющая. Есть здоровый стыд и стыд токсический, который тоже отравляет. И так далее. Есть здоровый уровень переживаний, где это нормально, а есть такой, который нарушает жизнь.
Например, я могу переживать, что не могу быть юной гимнасткой. Но я никогда и не стану юной гимнасткой. И если я очень сильно об этом переживаю, чем больше я в это утыкаюсь, тем больше я себя отравляю, потому что я «не такой». Это как в мультфильме: я мамонт, но представляю себя белкой и пытаюсь лезть на дерево — понятно, что ничего хорошего не получится.
Теперь несколько слов про реабилитацию нарциссизма. Во-первых, что привело Нарцисса на берег речки и что «воткнуло» его в собственное отражение? Красота. Он искал хоть какого-нибудь красивого человека. Мы по умолчанию думаем, что нимфа Эхо была красивая, потому что «нимфы красивые», но похоже, что она была так себе. Иначе Нарцисс мог бы «воткнуться» в неё, и на этом бы всё закончилось. Он ходил, искал, пытался обнаружить что-то красивое, и в конце концов нашёл себя и замкнул эту энергию на себя — энергию поиска красоты.
Поэтому в основе нарциссизма лежит поиск совершенства, красоты, хорошей формы. И без здорового нарциссизма у нас нет стимула искать что-то подходящее и прекрасное: подбирать себе одежду, думать о том, насколько красиво я выражаюсь, жить в красивых жилищах, обустраивать пространство. Для этого нужен здоровый нарциссизм. Это важная и хорошая вещь.
Второй пункт реабилитации: вообще-то Нарцисс был красивый, умный и вполне совершенный, если следовать мифу. Чтобы быть нарциссом, нужно иметь хоть какие-то способности. В этом смысле у нарциссизма есть ресурс: да, там есть возможность чего-то достичь.
Но я уже упоминал Александра Лоуэна и его книгу «Нарциссизм». Подзаголовок у неё очень ёмкий: «Отрицание истинного “я”». Проблема не в том, что я пытаюсь себя улучшить или развить — это здоровый нарциссизм. Проблема начинается в тот момент, когда я считаю себя неподходящим, негодящимся.
Например, я сейчас не знаю в совершенстве языки — и значит «не гожусь». Или я ничего не достиг в какой-нибудь спортивной области: катаюсь под парусом, но никогда не участвовал в соревнованиях — и значит «я ничто» по сравнению с теми, кто включается и делает. Это обесценивание, отрицание собственного «я»: я не гожусь таким, как я есть, я должен стать другим — лучше, более подготовленным, больше знающим. «Память у меня не годится, надо потренировать». Проблема не в тренировке памяти, а в отрицании истинного «я», в том, что я себя в своих истинных размерах не принимаю.
Есть ещё одна метафора нарциссизма: я становлюсь похож на стрелка, который как будто нарочно то слишком высоко берёт, то слишком низко, но никак не попадает в свою истинную величину. И тогда работа психотерапевта — постараться удерживать эту истинную величину человека и возвращать его к ней.
Иногда нарциссическая организация хорошо видна в отношениях. Например, мужчина «прекрасный по всем параметрам»: успешный бизнесмен, в отличной форме, заботливый, ни разу не сказал грубого слова, дарит подарки на праздники, организует рестораны, мероприятия, регулярные хорошие поездки «лучшим образом». И при этом в этих отношениях как будто «ее-то не было». Возникает вопрос: обязательно ли это так, что жена для него неважна, а важен образ идеального семьянина? В нарциссической логике это часто именно так: нарцисс замкнут на себя, как «цветочек», который увидел свое отражение и остановился на нем. Пробраться в такую форму организации опыта и границ контакта сложно; эта форма называется эготизм. Это человек, который очень сильно замкнут на себя.
Поскольку Александр Лоуэн связан с телесной, райхианской традицией, у него много описаний телесных проявлений нарциссизма. Там заметно усиленное внимание к физической форме, к телу. И здесь есть здоровый уровень заботы о себе, а есть клинический, который «отсекает остальных», превращая тело и форму в главный объект контроля и подтверждения собственной ценности.
Самым большим авторитетом в области нарциссизма считается Хайнс Кохут, и его работы в наибольшей степени посвящены этой теме. При этом есть наблюдение: те, кто особенно внимательно изучают нарциссизм, часто делают это, отражаясь в собственном нарциссизме, то есть сами имеют определенные особенности. Они могли не ссылаться друг на друга, быть довольно замкнутыми на себе — это заметно даже по тому, как они «остаются» в текстах и материалах. Кохут настолько сочувствовал трагедии изоляции нарцисса, что просил избегать самого слова «нарциссизм» и говорил о нарциссе как о «биполярном человеке» или «трагическом человеке». Потому что жизнь нарцисса действительно часто выглядит как трагическая история — история взлетов и падений, драматичная и нередко реально тяжелая.
Если говорить о воспитании, то клинический нарциссизм можно сформировать вполне определенным способом. Нужно «возвращать» или даже насильно включать в ребенка его грандиозное Я. Один из способов — давать почти непосильные задачи, слишком сложные для возраста. Пример из рассказов: женщина, старшая и очень «продвинутая», начиная с младшей школы возила младшего брата сначала в детский сад, потом в школу. Это занимало около часа: автобус с пересадкой на метро и так далее. Для девочки такого возраста это непосильная нагрузка. Но, выполняя ее, она переживала странную смесь: с одной стороны, ей как девочке страшно и сложно, а с другой — после выполнения она как будто становилась «не она», раздувалась до большего размера, получала ощущение величины, которая превышает ее реальный возраст и возможности.
Если родители хотят «сделать» нарциссизм, то они дают ребенку сложные задачи, оставляют его одного в слишком трудной ситуации слишком рано, когда у него еще нет достаточных возможностей справиться. Здесь подходит метафора разводного моста в отношениях мамы и ребенка. В норме мост предполагает: я в любой момент могу обратиться и получить поддержку, мама «есть». А в этой ситуации мост со стороны мамы размыкается: со стороны ребенка он остается, но мама оставляет его в сложной ситуации, как будто вынуждая сделать почти невыполнимое. Ребенок делает — и получает смесь обиды от брошенности и удовольствия от достижения. Компенсацией обиды становится восхищение, которое он потом получает.
В этом смысле любовь, которую требует нарцисс, — это восхищение. И восхищение связано с обидой: это то, что нарцисс запрашивает и воспринимает как подтверждение, как компенсацию. Когда клиент рассказывает историю так, чтобы она вызвала восхищение, он обращается к нарциссической части терапевта. И терапевт, чтобы поддержать контакт, может дать такой ответ — немного того, что человек требует. Но это не работа на изменение и продвижение, а работа на поддержание отношений. Если слишком жестко фрустрировать и совсем не давать запрашиваемого, велика вероятность прерывания контакта. При этом важно «быть чуть меньше», чтобы сохранялся голод и энергия для обмена: фрустрировать одну форму, чтобы в другой форме мог осуществляться контакт и развитие.
Одновременно воспитывается еще одна часть нарциссической организации — избегаемое, неприятное, болезненное ощущение стыда: «я не соответствую», «я грязный» и так далее. Если ребенок способный, он и сам оценивает, что «круто поступил», справился. И поскольку он сделал это без мамы и папы, которые вынудили его справляться таким образом, он оказывается готов их отбросить: «я сам справлюсь, это вы недостойные, непонимающие». Так может возникать разрыв отношений: мост поднимается и со стороны ребенка тоже, и тогда туда уже не попасть. Рано или поздно он поднимается. Нарцисс — это как раз тот, у кого этот мост поднят и не опускается в отношениях с родителями.
Если сравнивать нарцисса и шизоида, то и тот и другой одиноки, но по-разному. Шизоид одинок, потому что защищается от сближения с другими. Нарцисс защищается от повторения ситуации брошенности: он надежно защищен от того, что другие могут его бросить. Но внутри у нарцисса есть желание обнаружить другого, поэтому они приходят в терапию настойчиво: им нужен «особенный» другой, такой же прекрасный, как они, не хуже. А вокруг «мелкие людишки», с которыми даже как-то зазорно иметь дело. При этом нарцисс страдает от того, что не вступает в контакт. Шизоид, наоборот, может переживать одиночество как комфорт: «я один — как прекрасно», без идеи о великом другом, великой любви, грандиозных успехах, славе, доминировании.
В качестве примера «хорошего» второго уровня шизоидной организации, уже близкого к шизотипическому расстройству личности, приводится математик Перельман. Для него награды и слава не просто не нужны, а опасны и ужасны. Для нарцисса наоборот: он ради признания и движется. Триумф для него — когда другие признают и выражают восхищение, которое ему необходимо.
Но при выраженном восхищении получается как бы несбалансированное «питание»: человек получает один тип «витаминов», а других, необходимых для жизни, не получает. Разные формы любви — это как разные витамины, нужны все. Нарцисс может получать первую форму, связанную с осторожным вниманием, нежностью, аккуратностью контакта. Но вторую форму — связанную с тем, чтобы пожалеть, — он категорически не принимает: «что вы, я не жалкий человек», и встречает это яростью и негодованием. В итоге он остается на голодном пайке, и душа нарцисса постоянно страдает, как при цинге от недостатка витамина С: дефицит идет именно оттуда.
Пограничная организация здесь упоминается отдельно: «пограничники» как раз не одиноки, они «теряются» в отношениях. Это не одиночество, а слияние, растворение в другом, в интересах и эмоциях другого, присоединение к другому — в каком-то смысле противоположность одиночества.
Если вернуться к нарциссу, то качество его личности — грандиозность или ничтожество. Также характерны эгоцентризм и эготизм как форма сопротивления. Внутренний объект переживается либо как грандиозный, всемогущий, либо как непосильный, неподъемный: «невозможно ничего сделать». Мать в этой динамике действует как всемогущая внутренняя часть, но есть и важная разница с шизоидной метафорой. Если про шизоида говорилось, что он «съеден мамой» и хочет ее «съесть», то нарцисс как будто отобрал у мамы силу: мама у него обессиленная, а он забрал себе все всемогущество.
Незавершенная задача развития, с которой приходится встречаться, — эмпатическая индивидуализация. Это особенно актуально для тех, кто становится психотерапевтом: как правило, в профессию идут люди с достаточно развитым нарциссизмом, с эготизмом, с попыткой контролировать и понять про себя все. В какой-то момент эта цель становится чрезмерной и непосильной, и тогда нужно развивать эмпатическую индивидуализацию: одновременно сочувствовать другому, но не так, как сочувствует пограничник, сливаясь, а сочувствовать, оставаясь собой. Это про эмоциональный обмен из автономной позиции. Если клиент говорит, что у него болит голова, это не означает «у нас голова болит», но это означает, что я могу посочувствовать, оставаясь отдельным человеком.
Отдельно уточняется важная ошибка, которая часто тиражируется в книгах. Для шизоида избегаемый опыт — уничтожение, а для нарцисса — унижение. Это разные вещи, хотя в некоторых источниках ошибочно пишут «уничтожение» и там и там. Для нарцисса ключевой избегаемый опыт — именно унижение.
Когда говорится о «здоровом унижении», нарциссические части у людей часто реагируют: «как может быть здоровое унижение?» Но оно возможно. Например, ребенок разогнался и бежит к столу, а ему говорят: «иди помой руки». Его порыв остановили, ему дали понять, что он не самый главный, что есть правила. Или ребенок пытается справиться с чем-то слишком сложным, например разобрать швейную машинку, а ему говорят: «нет, ты еще до этого не дорос», и убирают это. Это унижение, но оно здоровое и адекватное: в воображении ребенок не понял свой размер, «вознесся», решил, что он супер и все может, и тут нужна корректива.
Здесь же приводится анекдотическая метафора про «публичный дом» и наставницу-супервизора: молодые вбегают и выбегают с криками «ужас, ужас, ужас», а опытная выходит и говорит: «ну, ужас, но не ужас, ужас, ужас». Это про восстановление нормального размера события без преувеличения, без нарциссических «улетов».
Нарциссу очень страшно встретиться с фактом, что его жизнь и его действия могут не иметь значения для других. Для него страшна фраза «незаменимых людей нет». Да, правда, нет, и тем не менее все нормально, найдут замену. Нарциссу хочется, чтобы его усилия всегда были значимы, но они не всегда значимы: «ну да, ты делаешь усилия, все хорошо; хочешь — делаешь, хочешь — нет». И самые пугающие эмоции здесь — чувство стыда и ничтожности.
Есть гиперкомпенсированный вариант — гиперкомпенсированный нарцисс, который, наоборот, начинает фальшиво хвалить. Это похвала не искренняя, а такая, которая должна поддержать не только его собственное ложное «я», но и мое ложное «я». Потому что, чтобы поддерживать свое ложное «я», ему нужен терапевт с «ложным я» — такой, который будет соответствовать этой грандиозной конструкции. Моя задача — аккуратно с этим обращаться, потому что делает он это из невыносимости переживания своего реального размера и своих реальных возможностей. Поэтому здесь нужна осторожность.
Если говорить про поведение в терапии, то это часто обесценивание, сдерживание, удерживание разговоров в формальных рамках, особенное внимание к социальным ритуалам. А терапевтическая установка — что я должен делать как терапевт — состоит в том, чтобы, сохраняя поддержку, показать, как клиент закрыт в грандиозной системе и не верит, что его могут поддержать. Как будто в результате этого он поднял свой мостик и держит его поднятым навсегда, ожидая только того, кто окажется более устойчивым, более надежным, более достойным и поддержит его ложное «я».
При этом он как будто все время готов этот мостик опустить и уже устал ждать, пока кто-то доберется. В этом смысле там есть желание другого — то, чего нет в шизоидной ситуации. И это, по сути, и есть интерпретация нарциссической потребности: потребности в другом, которая сверхкомпенсирована своими успехами и самим собой, когда «я сам для себя могу быть мамой».
Один из первичных моментов формирования нарциссического переживания можно описать так. Маленький ребенок лежит в кровати с соской-пустышкой, беспорядочно машет руками и случайно вытаскивает соску изо рта. Ему становится плохо, он обижается, начинает скрипеть, но мама не приходит. Он терпит — мама не приходит. В процессе этого шебуршения он цепляет соску и вставляет ее обратно сам. И дальше интересно: физиологически все уже в порядке, но некоторое время у него сохраняется болезненное, обиженное выражение. Потому что вроде бы он справился, но чего-то не получил. Он не получил маму. И это большая потеря. Он как-то ее переживает, но эта потеря остается с ним.
Для меня история про обнаружение у человека всех трех частей началась с таблицы, которая примирила соображения о том, что есть одно расстройство, другое, третье, хотя ничего «чистого» в этой области не бывает. Даже у самого отъявленного нарцисса есть и другие части: возможность привязываться и возможность обеспечивать безопасность — все это есть.
Следующим шагом стало описание этой ситуации в психологических терминах, как динамический цикл контакта. Цикл контакта — один из краеугольных камней гештальттерапии. Вся жизнь организма, человека построена через контакт с окружающей средой и организована циклами подхода и отхода. Эти циклы обеспечиваются определенной энергией. Есть механизмы, которые их нарушают, и механизмы, которые продолжают двигать их вперед.
Это похоже на организацию точных движений: чтобы движение было успешным, нужны не только мышцы-протагонисты, которые его осуществляют, но и антагонисты, которые удерживают, чтобы остановить движение в нужной точке. В этом смысле сопротивление — не что-то вредное, от чего нужно отделаться, а часть процесса. На каждый поведенческий акт отпущено определенное количество энергии, и ее можно израсходовать условно оптимально — оптимально для того, чтобы обеспечить себе безопасность не «на всю жизнь», а для выполнения конкретного действия.
Например, если задача — просто покушать суп, то не нужно обеспечивать бессмертие и безопасность на всю жизнь. Нужно хотя бы сесть в таком месте, где суп не расплескается, где кто-то локтем не отодвинет тарелку, обеспечить необходимые предметы, чтобы можно было поесть. Это первая часть деятельности — безопасность.
Вторая часть — чтобы образовалось ощущение, интеграция запаха, вкуса и так далее. Нужно установить с супом отношения: разместить его на таком расстоянии, чтобы было удобно есть, посмотреть, что в тарелке, насколько радует запах, и так далее. То есть установить отношения с объектом — это фаза привязанности.
Третья часть — манипулирование: взял ложку и нормально поел. В результате манипулирования цикл заканчивается, и может начаться следующий цикл. Получается: сначала безопасность, потом привязанность, потом манипулирование.
В этом цикле контакта возможны диспропорции в каждой части. Можно зависнуть в обеспечении безопасности и обеспечивать ее до бесконечности: контролировать происхождение супа с самого начала, готовить самому, проверять продукты, обезопасить все возможное. Можно обезопасить помещение от воздействий, например от «вредных излучений», оклеив его изнутри фольгой, и так далее. Понятно, что я описываю картину шизофрении: вся энергия уходит в эту часть, на другое остается очень мало. Уже не до того, какой суп вкусный, и не до того, как красиво разложить приборы и салфетки. Все израсходовано на безопасность.
Есть и другой вариант: безопасность вообще не обеспечивается. Увидел суп — подошел и съел. Возможно, это суп другого человека. Возможно, это вызовет последствия. И это тоже психотическая линия поведения. В этом смысле можно сравнить: чем отличается сексуальный маньяк от человека с нормальной сексуальной ориентацией? Тем, что маньяк напрямую движется к цели, а «нормальный» осуществляет по дороге множество движений, которые обеспечивают безопасность и контакт. Нарушения в первой зоне приводят к психотическим разрушениям цикла контакта.
Нарушения во второй зоне приводят либо к зависимости от объекта, либо к чрезмерной привязанности. Можно быть чрезмерно привязанным: пример — патологическая влюбленность, когда на созерцание и слежку за объектом вожделения уходят все силы, а на то, чтобы наладить отношения и что-то построить, не остается ничего. Сюда же относятся попытки оздоровиться до бесконечности, «ипохондрики здоровья», ипохондрия, вообще невротические симптомы — все это про вторую часть цикла.
Эта часть очень неприятная. В течение этого периода есть большое неприятное переживание: когда я обнаруживаю, что мне что-то нужно, я одновременно обнаруживаю, что этого у меня еще нет.
В этом смысле такая организация, с одной стороны, избавляет нас от необходимости чего-то достигать, а с другой стороны — избавляет нас от достижений. И возникает вопрос: как быть? Тогда появляются самые разнообразные социопатические проявления, отклонения от того, чего мы хотели добиться. Хотел добиться одного — в последний момент сменил цель, добился другого, непонятно, нужно оно или нет. Или перевел всю энергию в ярость против кого-то. Или, наоборот, организовал все нормальным способом: истратил энергию на то, чтобы свободно обращаться с объектом, достиг, получил то, что нужно, и все в порядке, закрыл гештальт.
В гештальттерапии цель — «уничтожение гештальтов». Это напоминает игру с пузырьками, которые лопаются: лопаешь их, чтобы их больше не осталось. Третья часть цикла — это когда у меня есть достаточная свобода обращения, чтобы то, что мне нужно, употребить, получить, воспользоваться этим. Это здоровый цикл контакта. Если цикл контакта нарушается, он становится «больным» как бы во всем.
Например, у человека с нарциссическим устройством все циклы контакта будут немного направлены на неистинное «я», как бы «на вырост»: на более грандиозные цели и достижения, чем возможны в данный момент. Это будет проявляться во всем: в том, как человек входит, как говорит. Поэтому одним из критериев, которые я не зачитал в определении ГДС-4, является напыщенность: торжественность, постоянная значимость в движениях, словах, мыслях. Попытки думать о чем-то достойном, а о недостойном не думать. Попытки устанавливать отношения и контакты с наиболее значимыми, важными, серьезными, достойными людьми — и так далее. Это проявляется во всем.
Точно так же, как в клинике всегда видно: если речь идет о больном шизофренией, он во всем иной. Он по-иному входит, по-иному говорит. Эта инаковость — когда черты, которые есть у обычных людей, просто заостряются и становятся еще более заметными.
Поэтому не так важно, с каким именно циклом контакта мы работаем. Важно не то, какую задачу человек излагает, а то, как он ее излагает, каким образом строится наш контакт. Каждая сессия — это такой же контакт. И моя задача — постараться, чтобы то, что происходит между нами, происходило здоровым способом: без безмерных фантазий, без игнорирования безопасности и так далее. В этом смысле сама по себе сессия уже является вкладом в исправление ситуации.
