После активных стадий обеспечения безопасности и стадий обеспечения привязанности и длительности комплексов наступает стадия манипулирования, и, соответственно, включаются в работу метапотребности манипулирования. Эта потребность связана с нарциссическими тенденциями в личности человека. Нарциссизм здесь понимается как нарушение нормального процесса манипулирования, и это нарушение возникает тогда, когда предыдущие стадии цикла контакта прошли неудовлетворительно. Остаётся тревога или страх из-за необеспечения безопасности и из-за того, что во внутреннем мире не сформированы объекты привязанности. Проще говоря, нарцисс никогда не знает точно, с кем или с чем он имеет дело, и не всегда реально представляет, кто он сам в этом контакте.
Нарциссическая «голова нашего дракона» рождена, чтобы действовать. Но если первая и вторая «головы» не удовлетворены, действовать этой голове очень сложно или просто невозможно. Страх и привязанность сковывают свободу действий, и человеку не удаётся получить то, ради чего запускаются отдельные циклы контакта. В результате не удаётся получить психологическую составляющую удовлетворения, остаётся только физиологическая.
На примере еды это хорошо видно. Если я ем потому, что голодна, и все стадии цикла контакта проходят успешно, я получаю и физиологическое, и психологическое удовлетворение. А если по какой-то причине, например я очень спешу, я прихожу к стадии манипулирования, не обеспечив безопасность и не сформировав выбор продукта, то получаю только физиологическую составляющую, оставаясь психологически голодной. Если вы накормили себя красиво, тарелочку разложили, хлебушек нарезали, салфеточки положили, ручки помыли, глубоко вдохнули, едите медленно, то вы не только наелись, но ещё и удовлетворены, вам хорошо. А если вы неслись на кухню, схватили первые три куска, которые попались на глаза, и быстро засунули это в рот, то, во‑первых, вы съедите гораздо больше, чем нужно, и потом будет дурно, а во‑вторых, всё равно останется глубокое чувство тяжёлой неудовлетворённости, потому что это было «что-то не то и не так».
Психологический голод — это результат чрезмерно выраженного манипулирования и постоянный спутник нарциссической личности. В обычной жизни, когда мы ввязываемся в какие-то дела, не выяснив, в каком качестве мы в них ввязываемся, и не выяснив точно, с кем имеем дело, такие циклы контакта бывают либо рискованными, либо неудачными.
Пример из повседневности: девушка в ночном клубе. К ней подошли, пригласили танцевать, а потом предложили поехать куда-нибудь дальше. Конечно, ей может повезти, и она вернётся домой без венерического заболевания и практически целая. А может и не повезти — все знают такие истории, все такие истории слышали. Если бы она посмотрела внимательнее и подумала, у неё были бы шансы вернуться благополучно. Но всё происходит быстро, и она очарована своими грёзами: «они же где встречаются? исключительно в ночных клубах», «они там толпами ходят». А если ещё и приглашают «привезти», то это, конечно, «однозначно принц», «чёрная метка», «9,4 принца в женской народности», и дальше уже становится «очень странно», что ночью она занималась групповым сексом, на который соглашалась.
Дальше — про психотерапию. Если мы плохо прошли стадию приконтакта, то есть обеспечения безопасности, если мы не познакомились с клиентом как следует, не расспросили его, а сразу бросились помогать, часто это делается от тревоги. Мы очень обрадовались, что он выбрал нас в качестве терапевта, привязались к нему и не можем отпустить, чтобы он ушёл. И тогда мы готовы работать «с чем угодно», лишь бы срочно действовать. Мы начинаем соревноваться с клиентом, кто лучше понимает его проблему: сейчас мы ему скажем много полезных слов, объясним, что у него «мазохистические тенденции», и клиент должен сразу улучшиться. Или нет.
Если у вас есть клиент, который всё время норовит вас обесценивать мазохистически, или восхищаться вами, или конкурировать с вами относительно правильности понимания его проблем, то, по всей видимости, у него не сформирована и не решена проблема безопасности и не удовлетворена метапотребность в зависимости. Тогда, скорее всего, у него нет представления о вас: он не очень понимает, что такое вы, как с вами можно обращаться и что от вас можно получить.
При этом в статье, о которой идёт речь, есть важный пассаж: клиент может вступать в конкуренцию с терапевтом для того, чтобы завершить фазы инструментальной или мировоззренческой конкуренции со значимым лицом, и тогда не надо избегать этой конкуренции, но это уже другая история. Здесь речь не о том, что конкуренцию нужно «запретить», а о том, что если в терапии вы сталкиваетесь с обесценивающим и конкурирующим клиентом, то полезно прояснить с ним, кто вы такой, чтобы у него сформировался более-менее точный образ вас, то есть хорошо познакомиться поближе.
Я, например, никогда раньше не знала, что то, чем я занимаюсь в первые сессии, называется обеспечением безопасности. Я думала, что просто выясняю обстоятельства жизни клиента. Но теперь понимаю, что это и есть безопасность. Я выясняю обстоятельства жизни клиента, чтобы понимать, кто передо мной, и мне на это не жалко никакого времени. Я буду слушать и расспрашивать, расспрашивать и слушать, уточнять и сравнивать опыт клиента со своим собственным опытом. Я много историй рассказываю, и клиентам тоже рассказываю истории из своей жизни, чтобы понять, как соотносится наш опыт. Потому что я могу думать, что клиент рассказывает мне «вот это», потому что я так слышу, потому что у меня есть такой опыт. Но, может быть, я слышу неправильно и понимаю неправильно. Тогда я продолжаю выяснять, а иногда рассказываю что-то о себе, чтобы проверить: про это ли он мне говорит.
Недавно я обсуждала с клиенткой её отношение к домашнему хозяйству и рассказала ей про родственницу, которая не занималась домашним хозяйством, потому что это унижало её как женщину. С её точки зрения, домашним хозяйством занимаются только свинарки и доярки, а интеллигентные женщины никогда не готовят, пирогов не пекут и ничего такого не делают, потому что «интеллигентные женщины — они по-другому». Клиентка спросила, про это ли она говорит, когда говорит, что не готовит. Она подумала и сказала: нет. И стала говорить о том, что может заказать любую еду из ресторана. Я сказала: понимаю, я тоже могу заказать любую еду из ресторана или, вместо того чтобы готовить дома, если достаточно зарабатываю, например, отвезти семью праздновать день рождения в ресторан. Клиентка стала говорить, что она не собиралась «тыкать мне в глаза», что я мало зарабатываю, что она «на другом пути сказала», что это «смотрится упырью». Я ответила, что я не про это: для меня возможность пойти с семьёй в ресторан — это про деньги, про то, что я могу заработать. То есть это про близость и про понимание того, с кем я имею дело: кто это такой, кто я здесь.
Для меня необходимость уточнения и прояснения, слушание и задавание вопросов — бесценны. Только узнав о клиенте много, я могу понимать и двигаться куда-то вместе с ним. И когда клиент рассказывает о себе, а я подробно расспрашиваю, он, по сути, знакомится с самим собой. Это волшебная вещь, потому что наше знание о себе обычно смутное, фантастическое и плохо выраженное словами. Обыденное знание о себе страдает большими неточностями: там масса белых пятен, смутных мест, неосознанного.
Это связано с тем, о чём я говорила, когда рассказывала про Роджерса: «условия ценности», вытесненные качества и свойства, которые для нас неприемлемы. Например, у нас в «списке» нет того, что мы можем быть агрессивными, поэтому мы «очень добрые, нежные и ласковые». А люди вокруг, конечно, «злобные и нехорошие», и мы всё время вынуждены на них реагировать. И при этом «сама она нежная, ласковая, прекрасная женщина, добрая очень». То есть есть неосознаваемые, вытесненные вещи, которые я про себя не знаю. Когда я обсуждаю свои качества и свойства с психотерапевтом, я получаю возможность за счёт отклика психотерапевта пополнить знания о себе, осознать то, о чём раньше не подозревала, что оно во мне есть: например, что я бываю агрессивной, или что-то ещё.
У меня был пример: я неожиданно для себя выяснила, что склонна кокетничать с мужчинами сильно моложе меня. Мне об этом сказал Маховиков. Я работала терапевтом с клиентом на группе, отработала, как мне казалось, вполне удачно, была обычной собой. И Маховиков в интервизии говорит: «Галочка, скажи мне, зачем ты с ним так кокетничала?» Я глубоко задумалась, потому что не подозревала, что кокетничаю. Потом я думала об этом, у меня выстроилась некоторая конструкция. Но если бы я не получила от него обратной связи, это осталось бы для меня тёмным местом: что я таким образом склонна строить отношения с мужчинами сильно моложе меня. При этом с мужчинами «английского возраста» я не кокетничаю, например с самим Маховиковым. Я обдумала это, у меня есть объяснение, довольно причудливое. Неосознаваемые вещи, как правило, бывают чрезвычайно причудливыми, они как-то художественно устроены. И вопрос «зачем ты кокетничаешь?» вроде бы «не относится к делу», но на самом деле это очень интересно и интригует.
Когда мы расспрашиваем клиента о нём самом и обеспечиваем обратной связью, мы не только больше узнаём о клиенте, о конструкциях в его голове, о смыслах, которые он вкладывает в события, но и клиент узнаёт об этом больше. Это увеличивает степень клиентской свободы, потому что если что-то осознано, дальше это может быть изменено и перестаёт быть автоматическим. Осознанные вещи поддаются регулировке со стороны сознания.
Недавно в Фейсбуке была дискуссия о том, что такое психотерапия, и много умных людей писали разные определения. А я всегда думала о психотерапии как о процессе, который позволяет человеку стать реалистичным. Для меня достижение психотерапии — повышение уровня реалистичности: человек перестаёт пребывать в грёзах и фантазиях и начинает лучше видеть реальность такой, какая она есть. Соответственно, он становится свободнее, потому что появляется выбор и возможность приспосабливаться к реальности, не действовать автоматически в поиске «всего лучшего и хорошего», а менять поведение в соответствии с вновь открытыми условиями и обстоятельствами.
Вполне возможно, что это мои собственные «тараканы», потому что все онлайн‑тесты, которые мне попадались в последнее время и которые я проходила, говорят обо мне, что я чрезвычайно практична и реалистична. Я делала Роршаха, Сонди, Люшера и кого-то ещё: они попадаются в Фейсбуке, я их прохожу, и все они говорят одно и то же — что я практична и реалистична. Наверное, я такая и есть, и, по всей видимости, именно это я усиливаю в клиентах: реалистичность.
Интересно, что у меня есть клиентка, которая всё время пытается быть практичной, а меня это не радует, потому что, на мой взгляд, практичность — это то, что ей совершенно не идёт. Она такая лёгкая, творческая, для меня фонтанирующая. И если бы она каталась на кровных скакунах, предназначенных для бега, она пыталась бы на них дрова возить. Фонтан ведь для красоты, а не для того, чтобы трубу к нему прикручивать. Поэтому я всё время с разных сторон подъезжаю к ней, чтобы она не пыталась быть практичной и реалистичной, потому что ей, наоборот, нужно другое.
Но в целом я склонна усиливать в клиентах реалистичность, потому что правда думаю, что жизнь в грёзах очень опасна. Пребывая в грёзах, человек, во‑первых, не смотрит под ноги, во‑вторых, бьётся обо все твёрдые предметы, которые есть в реальности, и всё время норовит вступить в отношения с людьми, на которых я посмотрю — и сразу хочется держаться как можно дальше. Иногда даже просто послушаю — и уже хочется держаться от этого человека подальше. При этом я делаю себе скидку, что, возможно, клиентка неправильно рассказывает про этого человека: она описывает своё представление о нём, а он может быть совсем другой, добрый, ласковый, нежный. Но пока что она описывает его как человека, у которого я бы не спросила дорогу, потому что боялась бы.
Кому-то это нравится, потому что отношения высокого риска бывают очень привлекательны для определённых людей. Эти люди называются травматиками. И поддерживать у травматиков любовь к отношениям высокого риска я считаю нетерапевтичным, потому что это не здоровая тенденция, а отыгрывание травмы. Поэтому такие вещи важно развенчивать, а не романтизировать.
В конце остаётся бытовая ремарка, как пример «истории из жизни»: речь шла о сильно нетрезвом лице неизвестной национальности. На самом деле неизвестно, кто это был, какой национальности, были ли это грузины или кто-то ещё — это просто история, без уточнений.
Я приведу историю из жизни. Там были люди с сильно нетрезвым лицом, неизвестной национальности — на самом деле неизвестно, кто они были, были ли они грузины или кто-то еще. Они были «не очень русские», зато у них была шикарная черная машина. Это было страшно. И я села туда — легко, без внутреннего сопротивления, без ощущения «что я делаю». Потому что это как раз про травматический паттерн: как будто «на травматике» — сразу четыре. И человек в такой ситуации не обязательно сразу погибает: он может выживать и, между прочим, довольно неплохо. Хотя, конечно, могло бы случиться что угодно — могли бы «закабанить» где-нибудь в посадке. Но сам факт легкости входа в риск — это важный маркер.
Теперь я повторю концепцию в трех словах. Мы помним, что в каждом человеке всегда присутствуют все три составляющие, соответствующие трем метапотребностям: потребности в безопасности, близости и манипулировании. И в любом цикле контакта, то есть в любом человеческом взаимодействии, должны присутствовать все три элемента: построение безопасности, обеспечение близости и манипулирование.
Если не происходит обеспечение безопасности, то весь остальной контакт проходит «криво». Если не удается образовать близость — привязанность, знакомство, понимание, кто где и кому что надо, — то дальнейший контакт тоже становится кривым. А потребность манипулирования, то есть потребность в том, чтобы что-то получить и для этого что-то сделать, не может быть выстроена должным образом, если две предыдущие потребности не были удовлетворены.
Тогда мы имеем нарциссическое нарушение, когда любое взаимодействие выглядит как конкуренция или конфликт, потому что не были обеспечены ни безопасность, ни близость. И это часто звучит как бесконечное «спасите меня от чего-нибудь», как будто человек все время ищет спасателя, но не может выстроить нормальный контакт.
Дальше был вопрос про отклик психотерапевта: важно ли клиенту понимать, как он смотрится со стороны, что в нем замечается. Здесь все довольно просто. Я говорю клиенту правду — только правду, ничего кроме правды, но не всю. Я говорю только ту правду, которая может быть услышана в данный момент и не повредит клиенту. И хорошо бы, чтобы эта правда звучала позитивно, то есть была оформлена так, чтобы ее можно было переварить.
Психотерапия, которую много лет наблюдали на дистанте, иногда выглядит «неразрушительной», потому что манера говорить клиенту прямо в глаза всю правду повергает меня в безумление. Клиенту действительно надо сказать правду, но эту правду нужно оформить. Например, мне может хотеться сказать клиенту: «ты придурок припадочный». Но терапевтично будет сказать иначе: «ты слишком быстро и слишком близко подходишь к людям». Обычно это и есть то, что происходит: человек обрушивается на неподготовленных людей с требованиями или претензиями, когда люди еще не знали, что они ему что-нибудь должны. Он склонен думать, что все должны к нему хорошо относиться, и что он имеет право многого хотеть. И полезно, чтобы он понимал: люди не обязательно плохие, они просто не готовы, для них это неожиданно. Возможно, они ему что-то дадут, но через некоторое время, когда поймут, чего ему надо. Это тоже правда, просто она звучит иначе и дает шанс на контакт.
Дальше обсуждалась ситуация, когда терапевт долго указывает клиенту на что-то, а спустя время клиент говорит: «я это первый раз слышу». Это часто про то, что клиент не мог принять это раньше, а потом «вызрел». И да, бывает полезно повторять, потому что невозможно угадать, какую именно «музыку» человек сможет услышать сейчас. Иногда терапевт интерпретирует не совсем то, что клиент способен услышать в данный момент, и тогда приходится возвращаться к этому снова и снова, пока внутри у клиента не «сварится».
Здесь важно выбирать из того, что происходит между вами, те вещи, которые клиент очень явно и непрерывно приносит в контакт. Например, у меня есть клиентка, которая приходит и нудит: нудит, нудит, нудит — с трагическим видом, хотя в жизни у нее не происходит ничего особенно трагического. Я долго слушаю, а потом говорю: «у меня такое впечатление, что ты, когда приходишь, обязательно должна мне жаловаться, чтобы иметь право на мое время. Как будто если ты придешь и не будешь жаловаться, то я начну себя спрашивать: зачем ты вообще пришла». И она отвечает: «ну, типа того». Если бы я просто повторяла «обрати внимание, ты опять жалуешься», это была бы констатация факта. А мне важно увидеть процесс между нами: это способ построения взаимодействия, это отношения. Между нами могло бы происходить разное, но она формирует именно этот процесс. Тогда я спрашиваю: знает ли она, что она это делает, и может ли понять, зачем она это делает.
Другой пример — клиентка в группе, где на работу всего 20 минут. Она рассказывает историю без подробностей и все время говорит интерпретациями, как будто делает за меня работу: называет ситуацию и дальше объясняет, что это значит, почему так, что она думает. Потом останавливается и говорит: «наверное, я стала рассказывать тебе не то, мне надо было рассказать другое… а у нас сколько времени? может, мне не рассказывать другое?» И тогда я спрашиваю: «ты рассказываешь так, как будто экономишь мое время. Как будто у тебя нет права занять моего времени столько, сколько тебе нужно. Ты вместо меня интерпретируешь, ты вместо меня пытаешься сама себе все объяснить. Как будто ты не имеешь права на мое внимание». И клиентка начинает рыдать, потому что это правда ее ощущения во взаимодействии со взрослыми людьми, с родительскими фигурами: она не имеет права на их время, не имеет права на их внимание, они очень занятые.
Вот это и есть важный принцип: когда ты интерпретируешь процесс, происходящий между вами здесь и сейчас, это может быть услышано, потому что это реально присутствует в контакте и может быть осознано, если ты это возвращаешь. Это не про качества «ты умная, веселая, красивая». Это про то, что здесь есть.
Иногда клиент может внешне вступать в диалог, соглашаться, даже плакать, а потом как будто «не принять» и провалиться. Бывает, что человек всю сессию рыдает, говорит «да, это я, да, я такая», но это еще не означает, что он смог это интегрировать. Внутри постоянно идут процессы: что-то входит, что-то варится, и когда оно «сварится», заранее неизвестно. Невозможно человеку сказать: «пойди и делай так и так», если он так никогда в жизни не делал. Точно так же невозможно сказать: «ты неправильно чувствуешь, чувствовать надо вот так». Человек чувствует так, как чувствует, и это тоже часть материала.
Был вопрос: концептуализировано ли где-то, что клиенту надо говорить правду, но ту, которую он может переварить, и желательно в позитивном ключе. По-моему, это везде написано: правда, ничего кроме правды, но не вся, а только та, которая может быть услышана и будет терапевтична. А про позитивный ключ важно помнить еще и потому, что я по происхождению консультант, обучена «резать правду-матку». И я хорошо знаю, что позитивная коннотация помогает удерживать контакт. Будучи телефонным консультантом, я не могу удержать абонента никакими физическими средствами, я могу удержать его только навыком говорить и поддерживать контакт. Контакт поддерживается позитивно, негативный контакт не поддерживается. Поэтому я склонна давать позитивные послания: не «хвалить» в смысле пустых комплиментов, а сообщать вещи с их позитивной стороны, заворачивать их в позитивную оболочку, чтобы они могли быть услышаны.
Дальше обсуждалось сомнение: не является ли это лукавством — «найти» хорошее и похвалить человека за то, чего он не сделал. Здесь важно различать: речь не о том, чтобы «парить» клиента или делать вид, что у него все прекрасно. Речь о том, что опираться можно только на то, что у человека есть, а не на то, чего у него нет.
Я однажды в маршрутке наблюдала картину: рыдающий ребенок лет пяти требует у матери сухарики. Мама говорит: «Костик, у меня нет сухариков. Мы не купили сухарики. Но у меня есть йогурт и печенье. Я могу тебе дать только то, что у меня есть. Могу дать йогурт, могу дать печенье. А сухарики не могу, потому что их у меня нет». Костик был безутешен, но это была правда. И в работе с клиентом то же самое: у него что-то есть, и опереться можно только на это. На то, чего у него нет, не может опереться ни терапевт, ни сам клиент.
Это во многом пережитки нашей педагогической системы, где привычно фиксируются на дефицитах. Я читала историю про московский центр реабилитации, где мамам и детям не говорят, чего ребенок не может, а говорят только о том, что он может. Например, он не шевелит левой рукой, но шевелит правой — значит, правая рука работает, ее можно развивать, ее можно использовать, и, возможно, за ней подтянется левая. Потому что в других местах маме говорят: «вы что хотите, вы не видите, что левая рука не работает? какая школа, какое обучение, он вообще необучаемый». А здесь показывают: «смотрите, он различает, слышит, видит, делает вот это и вот это — это то, на что можно опираться».
То же самое в психотерапевтической работе: я могу опираться только на то, что есть. Поэтому я всегда могу дать позитивную коннотацию по этому поводу, всегда могу отметить то, что у клиента получается. За счет этого я поддерживаю контакт. Люди лучше общаются с теми, кто говорит им приятные вещи, чем с теми, кто говорит гадости. И когда я отмечаю позитивные вещи, я отмечаю именно то, что у клиента реально получается, то, что уже присутствует и может стать опорой для дальнейшей работы.
