Вчера, когда мы собирались тренерским составом интенсива и обсуждали, о чем стоит рассказать, мы решили, что нужно еще раз проговорить какие-то основы. У нас две большие группы клиентского опыта, и вообще всем полезно время от времени вспоминать, что и зачем мы делаем. Людям свойственен механизм, который в свое время обозначили как «сдвиг мотива на цель»: изначально есть общее направление, но потом мы увлекаемся частностями и забываем, куда все это встраивается. Поэтому мне придется говорить о довольно больших вещах, и это потребует времени; я буду говорить медленно, чтобы было время подумать.
В основе гештальтерапии для меня точно находится реализм. В течение моей работы в этом направлении меня сильно привлекала ориентировка на то, что есть реальность: реальность такова, какова она есть. В этом смысле ее имеет смысл описывать. Но описание никогда не будет истинным в абсолютном смысле: мы никогда не узнаем, какая реальность «на самом деле». Любое описание — это только один из взглядов, с одной стороны или с другой. Поэтому говорить, что что-то «правильно», а что-то «ошибочный взгляд», некорректно. При одних условиях возникает один взгляд, при других — другой.
Вместе с реализмом очень быстро организуется принцип релятивизма: все относительно и одновременно связано друг с другом. События в мире, мысли, психика, группа, в которой мы сейчас будем работать, эта группа включается в интенсив, интенсив включается в систему интенсивов и вообще в систему обучения гештальтерапии — и так далее. Все включено одно в другое, в третье, в четвертое. Эта мысль в свое время, во времена Перлса, звучала как холистичность: когда думаешь о разных вещах, приходится охватывать целое.
Итак, у нас есть реальность. А что есть кроме реальности? Кроме реальности у нас есть сознание — отражение реальности. Получается двойственность мира: есть реальность и есть сознание. Реальностью занимаются естественные науки, сознанием — гуманитарные науки. Психология тоже одна из гуманитарных наук: мы занимаемся сознанием во всех формах. Все, что есть в психологии, — это разные формы сознания. Память — форма сознания, внимание — форма сознания и так далее. В принципе психология занимается только сознанием.
Сознание имеет структуру, то есть состоит из разных элементов. Точно так же, как живая материя состоит из клеток, сознание состоит из элементов. Эти элементы — некоторые формы, находящиеся в развитии, то есть гештальты, образы. Поэтому «гештальт» — это название такой «клеточки», элементарной единицы сознания. Причем эта клеточка может быть очень маленькой, почти микроскопической, а может быть очень большой — условно «как куриное яйцо». И то и другое — клетка; и то и другое — гештальт. Гештальты бывают очень большие и очень маленькие, и сознание структурировано именно так.
Если говорить о психологической науке, то сначала была ассоциативная психология Вундта, когда пытались описать психику и определить сознание как ассоциативные связи между разными элементами: есть элементы, и между ними возникают ассоциации. Потом возникла гештальтпсихология, где сознание описывалось через образы — через то, что эти образы позволяют каким-то способом описывать реальность. Процесс распознавания образов вызывает реакцию обнаружения — инсайт. То, что было открыто в эпоху ассоциативной психологии как инсайт, стало ключевым феноменом для многих направлений психотерапии. Собственно, психотерапия с этого и началась, потому что психоанализ первоначально был ориентирован на то, чтобы вызвать инсайт у человека: обнаружить что-то по-другому. И гештальтерапия изначально тоже была инсайт-ориентирована — на обнаружение новых форм.
Например, я предполагаю, что я оптимистичный, жизнерадостный, ориентированный на развитие и созидание человек, но почему-то все время попадаю в неприятности. И мне кажется, что неприятности — это случайности: происки врагов, обстоятельства, что угодно, в зависимости от того, насколько я параноялен и как я вообще устроен. Какой инсайт соответствовал бы психоаналитической ориентации? Обнаружение бессознательного и обнаружение того, что я вытесняю свое стремление к смерти. Я стараюсь его не замечать, и поэтому оно действует тайным способом, «из-под тяжка», включая меня во всякие переделки.
У меня был запомнившийся пациент, когда я работал в Государственном научном центре наркологии. У него было, по-моему, восемь тяжелых сотрясений мозга. Я пытался выяснить, что это такое, а он говорил: «Это случайность. Одно так, другое так». Когда мы стали разбирать истории, он объяснял, как возникло каждое событие. Одно — в баре с кем-то повздорил, подрались, тот ударил его табуретом. Другое — «совсем по-другому», никак не связано с баром: он решил пообучать подружку вождению, хотя был гололед, она никогда не водила, а он был пьяный; они въехали в столб. И так далее. Все истории были про активность, направленную на причинение себе вреда, на уничтожение, но он совершенно не хотел это замечать. Понятно, что он был включен и в программу потребления наркотиков, что тоже является способом себя убить.
В этом смысле важно понимать, что мы себя «убиваем» все время: если этого не делать, то, как в анекдоте, старик говорит: «Так я вообще никогда не сдохну, если не буду пить и курить». Мы тоже стараемся себя как-то прикончить, и важно понимать, как, что и когда, и чтобы этот процесс не выходил из-под контроля. В аналитической работе инсайтом было бы обнаружение: на самом деле я пытаюсь себя убить. Раньше — так, сейчас — так, дальше — еще каким-то способом. И все равно буду, потому что это стремление в системе уравновешивает стремление к жизни: чтобы система существовала, в ней должно быть равновесие. Если что-то не уравновешено, она быстро «слетает с катушек».
Дальше я не буду целиком рассказывать эту теорию; надеюсь, что большинство хотя бы краем слышали о ней. Это правда интересная идея и интересное наблюдение. Поэтому нельзя сказать, что гештальтерапия это отрицает — она просто не ставит это во главу угла. Такое направление есть. И в свое время Фриц Перлс в первой книжке выдвинул возражение против психосексуальной теории развития. Да, сексуальная потребность есть, но она не витальная: если она не удовлетворяется, организм не умирает. И поскольку она не витальная, она оставляет большое пространство для развития человека: ее можно удовлетворять разными способами, вариативность большая.
А потребность витальная, но оставляющая пространство для маневра, — пищевая. Не получая пищи какое-то время, организм не умирает сразу. Если речь о газообмене, то когда тебя душат, человек не успевает «научиться дышать» каким-то другим местом. А вот обнаружить другой тип питания, когда привычная пища закончилась, — вполне возможно. Ребенок, когда ему уже не хватает молока, когда растут зубы, переходит к другому виду пищи — и это нормально. Эта потребность ведет к формированию разных способов добычи пищи. В отличие от сексуальной потребности, пищевая все-таки витальна: если мы не будем ее удовлетворять, мы умрем.
Соответственно, у Фрица Перлса по аналогии с психосексуальной теорией были выделены этапы развития пищевой потребности — в зависимости от формирования зубов. Интересно, что у него не было обратного механизма, инволюционного, в зависимости от разрушения зубов: с одной стороны описано, а с другой — нет. Но это уже мое замечание.
Если говорить о теории гештальтерапии шире, есть фраза, ставшая общей: психотерапия слишком хороша, чтобы быть просто лечением. Я сейчас не вспомню, кто именно это говорил. Но революционный шаг Зигмунда Фрейда — «психопатология обыденной жизни»: границы клиники были преодолены, и в жизни «нормальных» людей обнаружилось много психопатологии. Впоследствии стало понятно, что это некоторый постоянный процесс: жизнь постоянно «сводит нас с ума». Люди друг другу «сносят крышу», явления вокруг вызывают удивление и тоже «сносят крышу». И тем не менее мы все время восстанавливаемся.
Нормальный процесс — это когда у нас возникают какие-то патологические состояния. Например, состояние шока «что же теперь делать» возникает по нескольку раз в день: заходишь — нет воды, или еще что-нибудь. Потом мы как-то восстанавливаемся и преодолеваем. Это нормальная ситуация, нормальный процесс.
Для меня это важно еще и потому, что я работал в клинической, психиатрической системе с 1979 года. Сначала — в Академии медицинских наук, в Институте психиатрии. В течение этого процесса я рассматривал разные модели того, что называется психическим заболеванием, и пытался понять, что это такое. Сейчас для меня наиболее разумная модель психических расстройств — иммунная. Такая же, как модель существования здорового организма: задача — психологический иммунитет, устойчивость к разным «сносящим крышу» толчкам из реальности.
В этом смысле работа со здоровыми людьми — это профилактика. Как купание в море, загорание, отдых: тренировка, чтобы укрепить иммунитет психического организма, повысить устойчивость. Поэтому говорить «я психически болел, потом пошел к психотерапевту и вылечился» — это другая модель. Это модель, по которой у всех все нормально, а временами кто-то выпадает из строя, и его нужно вернуть в строй, чтобы он опять шел туда же вместе со всеми, к своей могиле. А он тут мечется, как в кадре из «Кавказской пленницы» — вот это состояние.
Кстати, я сейчас сказал про этот кадр, потому что это хороший «мем»: у многих он сразу вспоминается именно как образ. И на этот образ дальше можно опираться в разговоре. Когда мы друг с другом контактируем, задача — оживить какие-то образы, вызвать образы друг у друга. Через синхронизацию, резонанс этих образов между мной и другим человеком происходит транзакция: передача содержания, эмоционального состояния, некоторая настройка друг на друга через образ.
Это имеет прямое отношение к гештальтерапии, потому что образ — это и есть гештальт. Есть более ясные, «хорошие» гештальтные образы, а есть более мутные, разделенные. Благодаря этим образам мы каким-то способом обозначаем для себя реальность, которая нас окружает.
Например, мы можем обозначить какое-то пространство на территории как место, где живет злой дух, который приводит к плохим последствиям, и поэтому туда ходить нельзя. Возникает персонаж — дьявол или кто-то еще, кто может утащить, навредить, — и он маркирует это пространство. А потом спустя несколько тысяч лет приходят ученые, исследуют зону и говорят: «Да, там живут бактерии, которые вырабатывают газ; газ скапливается в ложбине; от этого возникают такие-то эффекты», или что там хранятся какие-то штаммы бактерий, или еще что-нибудь. Они находят другое объяснение, которое на самом деле тоже просто другой образ.
Этот образ имеет право на существование ровно так же, как описание про злого духа болота, который всех изводит. Это разные способы описания. Поэтому не стоит считать один способ «отсталым», а другой «правильным»: мол, какие-то индейцы магически объясняют, убогие, не понимают, что есть радиация, которая может влиять, хотя никто ее не чувствует. Почему-то мы считаем, что одно лучше, а другое хуже. На самом деле мы считаем так из прагматических соображений: когда это описывалось через образ злого духа, у нас были одни способы соотноситься с этим местом, а когда описывается через бактерии, газ и прочее — другие способы.
И поэтому образы, которые есть в культуре, всем знакомы и описываются гораздо короче, чем всякие длинные координаты. Это понятно: образ схватывает целое сразу. И если говорить о гештальт-терапии, то там терапевт и клиент работают именно с этим материалом — с тем, как человек живет в потоке образов, как эти образы складываются в гештальты, как они меняются и как управляют поведением.
Важно отдельно помнить про рамку: клиент нанимает специалиста. Клиенты существуют не «для удовольствия терапевтов». Другое дело, что если терапевт совсем не может находить интереса в процессе, не может заинтересовываться историями, психологическими особенностями, человеческими «вывертами», если ему нечему удивляться, то работать становится очень трудно, это превращается в насилие над собой. Поэтому способность искренне интересоваться другим человеком — профессионально важная вещь. Иногда действительно удивляешься: только что было о чем разговаривать, а потом раз — и разговаривать не о чем. Как так получилось? Как человек это делает? Это живой материал, и на нем держится работа.
Но при этом рамка остается рамкой: клиент нанимает психолога, который получил определенное образование в области гештальт-терапии. И это образование — в первую очередь опыт, а параллельно попытки с этим опытом разбираться, осмыслять его. Нанимает он специалиста затем, чтобы разбираться со своей психической жизнью. Если объяснять просто, психическая жизнь — это трансформации, поток образов и гештальтов, которые в человеке есть.
Есть гештальты «длиною во всю жизнь». Мы как будто только начинаем их делать, но они уже заложены, и в какой-то момент что-то «свернет» — меня свернет в одну сторону или в другую. Вероятнее всего, весь образ жизни человека в каждый момент уже как-то виден. А если жизнь есть целиком, то в ней есть и рождение, и смерть. И поэтому каждый раз мы встречаемся с человеком, присутствуя всей жизнью, до конца: она уже как-то есть, и человек уже будет стараться двигаться в определенную сторону. Уже понятно, что в какой-то период возникнет один интерес, потом другой.
Конечно, есть внешние обстоятельства. Они подстегивают перемены, изменения образов себя. А мы пытаемся удержать себя — и это огромная работа. Здесь всплывает тема верности, о которой много обсуждают в группах. Например, появился термин «токсическая верность», когда человек пытается сохранять верность в ущерб себе, явно в ущерб себе, и часто в ущерб другим тоже. И тогда возникает вопрос: а надо ли так? При этом тема верности сложная, и можно сказать хотя бы несколько вещей, чтобы было о чем потом поговорить.
Во-первых, верность никогда не однонаправлена. Сложность в том, чтобы сохранять ее по отношению ко многим людям и одновременно исходя из себя. То есть сначала нужно как-то оставаться стабильным по отношению к себе, а потом еще и к разным другим людям оставаться в каких-то стабильных отношениях. Это сложная эквилибристика. Вчера, например, обсуждали: как человеку одновременно сохранять верность папе и маме, если они временами находятся в конфликте? Что делать, когда они ссорятся? Как обходиться с этим? И ведь их с самого начала не двое: даже если папы нет, есть бабушка. То есть людей гораздо больше, и у всех сложности друг с другом. Как с этим обходиться — это ужасно сложная система.
И тут можно даже «обрадовать»: хорошего решения у этой системы, судя по всему, нет. Можно не стараться достичь «хорошего решения» как идеала, потому что сама задача устроена так, что идеального выхода может не существовать.
Если вернуться к гештальт-терапии, то задача терапевта после того, как его нанял клиент разбираться с жизнью клиента, во многом состоит в том, чтобы удерживать свои прекрасные идеи и свой собственный жизненный опыт и не включать их в материал работы. На это и уходит время тренировок: учиться не подменять пространство клиента собой. Включать свой опыт можно только если он много раз проверен и тогда становится интервенцией. Например, если человек работает с темой отношений с родителями, и терапевт спустя какое-то время говорит: «мне было интересно и трогательно вспомнить свой опыт, когда дети были такого возраста», — это уже интервенция, и она должна быть очень тщательно проверена. Если терапевт продолжает «про себя» дальше, это уже не интервенция, а ошибка, потому что пространство не его. Это пространство оплачено клиентом.
Можно сравнить это с рестораном: как если бы повар приготовил еду, принес посетителю и вместе с ним сел есть. Это может быть прекрасно, но это другой жанр. Мы не в гостях. Есть границы.
Дальше в работе выясняются те противообразы, которые есть. Очень многое в жизни оказывается представленным старыми образами — символами того, как избегать опасностей и неприятностей, как получать «дивиденды», как продвигаться, как процветать. В какой-то период жизни был один символ процветания, потом другой. И эти символы могут сохраняться, даже когда реальность уже изменилась.
Один из примеров, который встречался после 2000-го: у человека есть гараж и машина, но он на ней не ездит, хранит ее «до лучших дней». И в какой-то момент на рынок выпало огромное количество «жигулей» — шестерок, четверок — в идеальном состоянии. Потому что это была машина «не для чего», это был символ, ценность, которую можно продать, если что-то случится. Но время меняется, и ценность этого постепенно уходит.
Другой пример — ценность запоминания. До появления электронных устройств, которые дают доступ практически ко всей информации, ценностью было помнить. Хорошо запоминаешь — отлично. А сейчас получается, что те, кто лучше работают с поисковиками, кто умеет проще и точнее формулировать вопрос, часто «знают лучше», чем те, кто просто запоминают. Навык, который был ценным раньше, может оказаться почти ни к чему.
То же самое со специальностями. Родители хотят, чтобы у детей были специальности, которые обеспечат им, родителям, безбедную старость. Но они исходят из сетки специальностей «на тот момент», а сетка меняется. Что-то остается, а что-то, что было очень востребованным, становится «никак». И в этой области примеров больше чем достаточно.
К сожалению, все окружающее постоянно меняется, и поэтому приходится развиваться. Почему «приходится»? Потому что если я чему-то научился, то разучиваться этому можно, но это медленный процесс. Поэтому спустя какое-то время я не только тренировал память, но еще научился искать в поисковике, потом еще чему-то, потом еще чему-то. В этом смысле мы обречены на развитие, никуда не денешься.
Но в процессе развития очень трудно сохранять верность себе — то, что можно назвать более скучным словом «интеграция». Потому что одновременно у нас есть процессы дезинтегрирующие и интегрирующие, или анализ и синтез: разъединяющие и объединяющие. Их по-разному называют, но смысл в том, что что-то в нас разъединяется, а потом должно как-то соединиться, синтегрироваться. И в процессе психотерапевтической работы мы как раз позволяем синтегрировать многие части, которые начинают действовать у человека.
