Доброе утро. Приятно, что после выходного здесь собрались люди: никто не разошёлся по номерам, и есть силы послушать лекцию, которая знаменует начало «трёхмерки». Лекцию мы будем читать вместе с Фёдором. Меня зовут Константин, лекцию говорит Фёдор. Это лекция по итогам прошлой «трёхмерки», и хочется, чтобы она положила какое-то начало и продолжила процессы, которые поднимались раньше. Мы постараемся их свести и подытожить, а какие-то вопросы, может быть, временно останутся — чтобы было интересно. Примерно за пять минут до конца будет возможность их позадавать.
У нас хитрый план из шести пунктов. Каждый пункт будет как заглавие, и после этого мы вдвоём будем что-то рассказывать по каждому. Начнём. Идея была Фёдора, а у меня, видимо, проблески первого образования: всё структурировать. Ты будешь называть пункты, потому что у тебя телефон, а я присоединюсь.
Первый пункт звучит так: зачем ориентироваться в реальности? Попробуем про это поразмышлять. Вопрос о реальности и о том, что хорошо бы понять, что такое реальность, как-то к ней приблизиться, обнаружить её, в процессе психотерапии и психотерапевтического обучения звучит постоянно. Но важно понимать: если мы делаем это непростое усилие, то есть продвигаемся к реальности и пытаемся её обнаружить, зачем нам это нужно? Почему нельзя находиться в прекрасных грёзах? Почему бы не создать свой хороший виртуальный мир и в нём пребывать? В общем, это возможно, и многие люди так делают. Но у этого, на мой взгляд, есть определённая цена.
Цена такая: если я нахожусь в иллюзорном пространстве, то есть фантазирую про реальность, я периодически буду обо что-то стукаться. Картинка буквальная. Если я решил, что очень хорошо знаю помещение, например приехал сюда, выключили свет, а я фантазирую, что уже всё понял и запомнил — где край входа в душ, где что-то ещё — и смело, представляя, как здесь всё расположено, начинаю быстро двигаться, то у меня будут шишки, синяки и ссадины.
Получается так: с одной стороны, движение к обнаружению реальности затратно — мы тратим силы, время, энергию, делаем усилия, чтобы понять, что есть на самом деле. Но с другой стороны, если этого не делать, мы всё равно будем платить цену, только другой валютой — этими ссадинами, шишками и ушибами. Я привёл пример про физическое тело, но мы можем испытывать и психическую боль. Мы что-то представляем про человека или про ситуацию. Например, вы ехали сюда и представляли, что посёлок Курортное — это курортное место с мраморной набережной, вы будете по ней гулять, взяли вечернее платье, приготовились, туфли на каблуках — а обнаружили, что всё немного по-другому. Набережная песчаная, каблуки увязают. Это хорошая метафора, и её можно разместить и в отношениях.
У каждого, наверное, были прекрасные влюблённости: встречаете человека и чувствуете, что на всю жизнь. Часто это подростковая пора, когда всё захватывает. Подростки потом, в общем-то, сильно не сталкиваются: в одного влюбился, потом понесло в другого. Но когда становишься повзрослее, замечаешь, что влюблённость окрыляет, и на этих крыльях можно поменять город, переехать к любимой женщине, сменить работу, оказаться не в одной квартире. А потом этот прекрасный мир постепенно приводится в менее прекрасный порядок: обнаруживаются вещи, с которыми приходится знакомиться, с какими-то смириться, какие-то захотеть изменить. Энергия, которая могла быть потрачена вначале на распознавание, всё равно потратится потом — на привыкание и узнавание человека уже в процессе отношений.
В этой картинке есть нюанс: когда я очень сильно всё меняю и хочу, чтобы моё представление о реальности было единственным, у меня появляется много последствий — тревога, вопросы безопасности, невозможность отойти. И я всё равно буду тратить энергию на то, чтобы совладать с этими переживаниями. Поэтому, куда ни плюнь: либо вы вначале ориентируетесь и медленно, нудно в человека всматриваетесь и узнаёте, либо потом — уже во что-то воткнувшись — начинаете ощупывать. Хорошо, если женщину. Мужчину. Столб.
Была прекрасная метафора на детском интенсиве, когда Таят Адыка говорила: у вас есть два способа столкновения с реальностью. Либо вы смотрите на всё и ничего не делаете — и имеете дело с пролежнями. Либо вы всё суётесь, всё тычетесь — и имеете дело с синяками. Вариантов немного, выбор есть: либо понемножку — немного пролежни, немного синяки, так, чтобы до гематом не доводить.
Задача первого пункта — сказать, что реальность мы стараемся узнавать не только для того, чтобы быть «прекрасными и отличными», а чтобы уметь применять свою энергию и распределять её. Чтобы чувствовать, где нам нужно включиться, а где не нужно, а не узнавать это только по мере столкновения с тем, что мы не заметили.
Следующий пункт звучит так: как нам задают представление о реальности и какими способами мы сами начинаем в ней ориентироваться? Пункты связаны, мы не хаотично их называем. С одной стороны, есть часть того, что мы узнаём о реальности через телесные ощущения и органы чувств: слух, зрение, то, что мы ощущаем изнутри тела. Это часть реальности. Но если бы у нас было только это, то никакой психики, никакой личности, никакого человеческого сознания у нас бы не было.
Очень рано, очень быстро, когда ребёнок рождается, у него есть хаос — поток стимулов и ощущений. На эти ощущения окружающая среда, люди вокруг ребёнка, начинают накладывать имена, давать названия. Вы замечали, как мамы на прогулке постоянно что-то говорят детям: «посмотри, это камень, это стол, это стул, это дерево, это мужчина, мужчины — козлы, это набережная, это море» и так далее. Вы смеётесь, а ребёнок не смеётся, потому что для него всё перечисленное — равнозвучащие вещи. Он получает наименование, представление, и из этого возникает его представление о реальности. Он формирует концепцию, смыслы, карту реальности, благодаря которой начинает ориентироваться.
Дальше мы вчера говорили о мысли, что большинство установок и представлений человек не пересматривает: по факту они остаются такими, как есть. Реакция будет всё время одинаковой. Я могу замечать, что так реагирую, и сделать выбор поступить иначе, но по сути мы не сильно меняемся. Мы разрываем связку «стимул — реакция»: появляется пауза, в которой я могу посмотреть. Если на меня громко орут, я сразу убегаю — или могу постоять и дать в ответ в морду, или поговорить, а не просто сразу действовать. Но первичная реакция часто остаётся одной и той же.
Людей, которые приходят на психотерапию, это дико бесит: выясняется, что всю жизнь придётся работать именно так — отслеживать реакцию, а потом делать выбор, как поступить. Не будет прекрасного варианта, что «что-то сделали — и я сразу захотел по-другому». Это вызывает в длительной терапии поток возмущения, но это правда постоянная работа.
Здесь у нас немного расходятся мнения, хотя вы сами решите, расходятся или нет. Мне кажется, что представления всё-таки меняются. Это похоже на матрёшку: если сначала были одни взгляды, одна позиция, одно видение, то потом другое видение надевается сверху. И я согласен, что в стрессовой ситуации, в усталости, напряжении мы можем вернуться к предыдущим, первичным формам — к тому, что когда-то знали и помнили. Удержать новое знание, новое представление о реальности, о том, как устроено что-то в отношениях, бывает сложно.
Пример. Мы выросли в семье, где была такая обстановка: если кто-то повышал голос, раздражался, то ребёнку надо было быстро бежать, прятаться, закрывать голову руками, потому что дальше ситуация могла развиваться непредсказуемо — могли побить, жестоко наказать. Это то, чему он научился. Когда мы говорим о травме, важно понимать: травма — это ситуация экстремального обучения. Стимулы настолько мощные, настолько связаны с витальностью, жизнью, болью, что научаешься очень быстро и очень прочно. Ребёнок этому научился, а потом попадает во взрослую жизнь и сталкивается со сложностью, с которой приходит к психотерапевту: в любой ситуации, где партнёр повышает голос просто потому, что расстроен или чем-то недоволен, возникает оцепенение, страх, желание убежать, и уж точно не вести диалог и что-то прояснять — он просто не может.
В ходе психотерапии, обнаруживая свой страх, телесные реакции, импульсы, человек приобретает другое видение. Он учится видеть, что «когда мой партнёр расстроен» не значит «он сейчас нападёт на меня», не значит «меня будут бить», не значит «меня ненавидят». Это может значить другое: человек расстроен, поэтому говорит недовольным тоном. Он узнаёт это и начинает пользоваться этим в жизни: может устоять, не побежать, поговорить. Но если он сильно уставший, если кто-то повысит голос на три порядка выше, реакция всё равно может актуализироваться и вернуться. Это то, с чем мы периодически сталкиваемся: мы обучаемся новому восприятию реальности и новым формам реагирования, но прежние формы остаются. Мы наслаиваем сверху новые формы поведения и восприятия.
Ещё кратко добавлю: то, о чём мы сейчас говорим, — это понятие проекции. Мы внутренний опыт, который у нас есть, применяем к внешнему миру, когда в нём ориентируемся, то есть ориентируемся на предыдущий опыт. Убрать проекции как способ взаимодействия с миром мы не можем. Я всё время интерпретирую: вы сейчас киваете, и я думаю, что вы испытываете понимание, а может быть, вы тихонечко засыпаете, или шея болит. У нас возникает масса фантазий и идей, и мы начинаем что-то приписывать человеку и общаться исходя из этого. Например, швырять ему небрежно мелочь, а он в ответ скажет: «заберите свою мелочь». И дальше возникает гамма переживаний.
Но это ещё не психотерапия. Отличие в том, что в психотерапевтическом пространстве мы с этими феноменами начинаем работать: замечать, анализировать, присматриваться. Стратегии работы могут быть разные. Одна стратегия — пытаться перенос поддерживать и развивать. Например, если клиент спрашивает: «Скажите, а сколько у вас детей?», вы можете ответить: «Пофантазируй об этом. Как тебе кажется? Какие у тебя идеи?» То есть вы не открываете что-то про себя, не пытаетесь активно присутствовать своими реакциями и содержимым, а скорее остаётесь непроницаемым экраном, куда человек что-то своё проецирует.
Это можно сравнить с примером, который мы вчера обсуждали: как будто вы даёте клиенту проигрывать с вами кино, фильм, в котором он рассказывает историю своей жизни. Он жил, общался с людьми, с мамой, с папой, и через включение вас в игру, спектакль, он показывает, как это было, делает вас одним из персонажей. А вы этому не сопротивляетесь: по его сценарию он предлагает вам роль, и вы не отвергаете сценарий, слушаете историю, включаетесь. Через это можно многое узнать о клиенте, потому что то, как клиент общается с нами, кем он нас делает в контакте, — это то, как общались когда-то с ним и кем его делали другие люди.
Если клиент общается с вами очень функционально, как с объектом, и вы чувствуете себя телевизором или кофемолкой, можно предположить, что это отражает его опыт: с ним общались как с объектом, не замечали его желания, чувства и так далее. Это одна стратегия.
Другая стратегия: перенос можно поддерживать не только нейтральностью и невключённостью, но и тем, чтобы давать сильные собственные реакции. Например, если человек на вас очень злится и провоцирует у вас агрессию, и вы тоже начинаете включаться, вы подпитываете ту же картину, которая у него есть. В этом случае важно, чтобы терапевт замечал, какие у него настоящие реакции — не только те, что запускаются в момент общения, а вообще какие реакции ему свойственны самому, чтобы он что-то о себе помнил. Тогда появляется возможность включаться из собственной реальности, а не только реагировать на происходящее и на первичную реакцию, которая запускает у клиента подтверждение его картины мира.
Например, человек напротив сидит и говорит: «Какой вы прекрасный, я вообще с интенсива уезжать не хочу, хочу с вами здесь жить». А вы в этот момент улыбаетесь, смотрите мило и отвечаете: «Да ты тоже хороший, и вообще прекрасно, и я тоже не против». Если вы не замечаете, что это спонтанная, моментальная реакция, и не отслеживаете как терапевт, почему вы это делаете, вы всё больше подпитываете картинку клиента, вместо того чтобы её изучать. Поэтому важно замечать, что есть не только нейтральность, но и особая интенсивная включённость, которая тоже может поддерживать перенос.
То, что мы сейчас описываем как стратегию, было характерно для психоаналитической традиции: через поддержку переноса, через поддержку фантазий терапевт мог узнавать о клиенте многое, а дальше это интерпретировать, возвращать клиенту это содержимое, работать с интерпретациями. Но когда мы говорим о переходе к гештальтийской парадигме, это не значит, что нужно яростно конфронтировать с фантазиями клиента. Это не значит, что если клиент говорит что-то про вас, описывает, как он вас видит, и это не совпадает с вашим представлением о себе, вы должны бросаться «на амбразуру» на границе контакта и кричать: «Нет, я не такой, посмотри!» Важно понимать и узнавать мир клиента.
Переход в гештальтийскую парадигму скорее про другое: мы не пытаемся поддерживать перенос, а пытаемся приблизиться к реальности в отношениях с клиентом. Мы ищем способ контакта, в котором можем встретиться реальными. Я могу сказать о своих реальных чувствах, если считаю это уместным в данной ситуации. Я могу, обнаружив их, сказать, как я реагирую на то, что говорит клиент. И мы можем смотреть, как взаимные проекции мешают нам встретиться: проекции и фантазии клиента, но и мои тоже, потому что у терапевта тоже есть свои проекции и фантазии. Задача гештальтийской работы — постепенно, пробираясь через обнаружение фантазий, развенчание фантазий, разрушение иллюзий, находить способ взаимодействовать, встречаться, видеть друг друга и быть в этом контакте.
Дальше важный завершающий пункт. Мы вчера тоже с Федором говорили о том, почему важны клиентерапевтические отношения. Не просто разбор проекций, а почему важно взаимное доверие и взаимная ориентировка, чтобы люди чувствовали, что они сидят не просто как функции. Чтобы было ощущение: рядом человек, который не отвернётся; человек, которому я доверяю, и который доверяет мне. Это важно не для того, чтобы отношения были «прекрасными» и чтобы все друг друга целовали. Это важно, потому что работа с такими вещами, которые глубоко «прошиты» внутри нас, которые составляют идентичность и личность, сильно бьёт по тому, как мы себя ощущаем, и сильно меняет представление о себе и о мире. Это очень тревожно. Поэтому нужна опора: важно, чтобы было на кого опереться, чтобы рядом был кто-то, кто может выдержать моё состояние неопределённости и неясности. Если этого человека нет, привычная реакция — закрываться от всего нового, потому что новизна почти всегда влечёт тревогу и ощущение, что что-то радикально меняется.
Когда мы говорим про клиентерапевтические отношения, мы говорим о базе между людьми: о взаимной договорённости, что мы вместе; о том, что не только я сейчас тебя изучаю, а ты мне себя предоставляешь; о том, что это совместный процесс, где мы оба сталкиваемся со сложностями и находимся рядом друг с другом, а не против друг друга. Тогда становится возможным углубление и погружение в то, что для человека может быть неизвестным. А без этой базы опоры нет: непонятно, на что опираться. На себя опираться трудно, потому что можно обнаружить в себе что-то, что сильно бьёт по идентичности, а рядом человека нет.
Если в виде метафоры: человек в каком-то месте своего опыта воспринимает что-то как пропасть. Например, приближение, близкие отношения — в его опыте это как прыгнуть в пропасть, болтаться по камням и разбиться, то есть это больно и страшно. Вы подходите с ним вместе к этой «пропасти». Он видит её как пропасть, а у вас другой опыт, и вы говорите: «Слушай, всё нормально, давай прыгать». Но если в этом месте нет достаточного доверия к вам, никто никуда прыгать не будет, потому что это очень страшно.
В ходе терапии мы часто предлагаем человеку изменить, иногда кардинально, представление о мире. Поэтому важны и доверие в терапевтических отношениях, и всё, что связано с сеттингом, с соблюдением условий работы: время, место, ненарушение этических норм и так далее. Почему это важно? Представьте, что мы как будто строим бункер, в котором собираемся взрывать что-то, проводить испытания каких-то бомб. Потому что переворот представления о мире по субъективным ощущениям человека может быть равносилен взрыву. И тогда важно, чтобы это происходило в ясных условиях, где очерчены границы, и есть человек, которому я могу доверять и на которого могу опираться.
Я доверяю, в частности, потому что терапевт вовремя пришёл на встречу, не пытается пойти со мной попить пиво или скупаться, находится в одном месте, разговаривает со мной, не вскакивает и не убегает, когда я рассказываю непростые вещи про себя. И важно помнить, что границы сеттинга нужны не только клиенту, но и терапевту, потому что у терапевта есть свои собственные вещи, которые он может не замечать. А сеттинг позволяет обращаться с этим экологично.
