Это может проявляться как невозможность построения долгосрочных отношений. Это могут быть сложности с тем, что человек не может отпустить партнера и чрезмерно контролирует, или наоборот — партнер постоянно контролирует, и в этом невозможно находиться. В зависимости от того, на что жалуется клиент, мы в теоретической концепции продумываем, где на континууме находится клиент. И понятно, что если клиент находится в одной точке континуума, это одно направление терапевтической работы, если в другой — другое. Причем направления могут быть очень разными.
Если брать гештальт-подход, мы обязательно учитываем сформированность Ego клиента. В срединной зоне, у клиента, который способен двигаться и в одну, и в другую сторону и иногда останавливаться, оставаясь в середине, Ego четко очерчено на границе. Мы говорим: это «спаянное» Ego, хорошо дифференцированное. На одном полюсе сложно говорить о дифференциации, а на другом ее вообще нет: «я — это ты, ты — это я», и это как будто никогда не закончится. Я, например, могу смотреть на мужчин и думать: «Вот так вообще хорошо», ни о чем не думать, краснеть и входить в слияние.
Если продолжать про Ego, то на противоположном полюсе это внешне сильное Ego, но здесь мы можем говорить о фальшивом Self. Если человек использует исключительно этот полюс своей интимной личности и сексуальной жизни, мы можем говорить о фальшивом Self, о серьезных и мощных защитах и о большом количестве механизмов прерывания контакта.
Если переходить от Ego к механизмам прерывания контакта, которые используют в том числе гештальт-терапевты, то срединная зона предполагает: человек использует механизмы прерывания контакта, но их использование не является патологическим. Этим он отличается от людей, которые находятся на полюсах. Если мы идем в полюс слияния, то основной механизм прерывания контакта — слияние, конфлюэнция. Если мы говорим о другом полюсе, то основной механизм прерывания — ретрофлексия, а если идти в конец цикла — эготизм.
Важно понимать: механизмы прерывания контакта — это не то, чем мы никогда не пользуемся. Мы этим пользуемся, и это может быть здоровым и осознанным. Я могу очень четко решать, что в определенный момент слияние приносит мне удовольствие рядом с партнером. И как сексолог я могу сказать: без слияния никакая оргастическая разрядка в полной мере невозможна. То есть мы все равно оказываемся где-то здесь. Итак, пришел клиент, и теоретически мы для себя понимаем, в какой зоне континуума он находится.
Дальше мы начинаем рассуждать с позиции того, как у него реализуются потребности в привязанности. Я буду рассказывать о четырех типах привязанности: безопасный, тревожно-цепляющийся, тревожно-избегающий и тревожно-дезорганизованный (хаотический). Я сделаю небольшое введение, чтобы мы попробовали организовать групповое взаимодействие, и чтобы вы понимали, на что обращать внимание внутри себя, когда будете взаимодействовать.
Если обозначать «нормальный» тип привязанности, который больше в центре, то жизненная установка человека звучит так: «И я благополучна, и вы благополучны». Я буду рассказывать по структурным элементам, чтобы это лучше удерживалось в голове. Позиция на континууме — срединная. Клиентская проблематика: в каких точках жизни приходят клиенты с безопасным типом привязанности? Обычно в момент здорового, адекватного кризиса развития. Что угодно: ребенок подошел к подростковому периоду, стадия «вылета из гнезда», прошел первый год супружества, и как будто происходит внутриличностный и межличностный конфликт, с которым стоит поработать. Это проблематика достаточно частая и, я бы сказала, не требующая большого эмоционального вклада ни со стороны клиента, ни со стороны терапевта.
Дальше — внешние и внутренние ресурсы человека с безопасным типом привязанности. Здесь важно слушать внимательно, чтобы понимать, на что обращать внимание в упражнении. У этого человека есть и внешние, и внутренние ресурсы. Мы знаем, что такое самоподдержка в гештальт-подходе: я могу вовремя отследить свою потребность в поддержке, выйти в поле и найти человека, который способен мне ее дать. Но чтобы обнаружить такого человека, хорошо бы иметь понимание, что для меня безопасно. И из прошлого опыта у меня должно быть представление о том, как выглядит и как ведет себя человек, чтобы я могла спроецировать на него образ безопасного для меня.
Итак, я выхожу в поле с этим зрелым, безопасным типом привязанности, сканирую поле на предмет безопасных людей, выбираю. Далее я вообще способна к ним подойти и обратиться, что-то предложить, задать вопрос. Если у меня есть внутреннее ощущение безопасности и моей личной безопасности, и безопасности внешнего мира, я сделаю это быстрее. А у человека с тревожно-дезорганизованным типом привязанности будут сложности: это люди, которые говорят «я не знаю, как это сделать», «я не знаю, как обратиться», «я не знаю, что сказать» и так далее.
Дальше, когда мы выбрали, начинается построение отношений. В упражнении я предложу вам, подходя к человеку, который, по вашему мнению, является безопасным для вас, говорить: «Мне кажется, что нам с тобой вместе…» и дальше продолжение. Одна из особенностей, связанная с внутренними и внешними ресурсами этих людей, — возможность сотрудничества. Мы не только можем выбирать, мы еще и способны сотрудничать.
Потом вам нужно будет отстраниться друг от друга и снова пойти в поле, чтобы увидеть другие безопасные фигуры. И обращайте внимание, насколько легко вам уходить от этого человека, насколько вы способны отойти. Сложно будет тем, у кого на этом этапе жизни больше представлена тревожно-цепляющаяся привязанность.
Когда вы отстраняетесь, начинают работать другие возможности, связанные с ресурсами. Мы иногда расстаемся с близкими и любимыми. Человек с безопасным типом привязанности способен переживать глубоко, способен горевать, там есть проживание острых аффектов. Но при этом его самооценка серьезно и глубоко не страдает, потому что он знает: в мире есть другие люди, на которых можно положиться, которые смогут сыграть роль безопасного человека, рядом с которым можно даже в некоторой степени залечить раны прошлого — прошлых расставаний, обид, боли.
Тем, кому будет сложно расставаться, — тревожно-цепляющимся. Тем, кому будет сложно двигаться дальше, — тоже. А если вы смотрите на аудиторию и думаете: «Да нет, похоже, здесь безопасных», и даже если они есть, то «зачем они мне нужны, я и сама вполне в состоянии себе помочь», — тогда мы можем говорить о тревожно-избегающем типе. На этом я приостановлюсь и предложу упражнение.
Давайте организуем буквально на 10 минут взаимодействие. Желательно подходить к незнакомым. Если вам безопаснее сначала подойти к знакомым — сделайте это, но мне бы хотелось, чтобы вы попробовали подойти к незнакомым и поисследовали себя. Обращайте внимание на телесные реакции, чувства, мысли. Дальше по каждому типу я разведу, и вам станет понятнее. Пожалуйста, 10 минут взаимодействия. Я предлагаю встать, начать взаимодействие, выйти, кого-то выбрать. Тренеров не трогаем — это слишком безопасное. «Потрогать?» Позже, позже будет упражнение. Фраза: «Я фантазирую, что нам с тобой вместе…»
У вас две минутки на окончание. Пожалуйста, попрощайтесь с тем, с кем вы сейчас в контакте, и возвращайтесь. Было бы здорово обсудить это в микрогруппах, но времени немного, поэтому это вам на последующую отработку в ваших группах и, возможно, на обсуждение с партнерами дома. Нас, терапевтов, всегда интересует, с какими типами привязанности встретились оба партнера, какие типы привязанности на данный момент представлены у каждого. То же самое нас интересует, когда мы рассуждаем о паре клиент–терапевт: у клиента может быть один тип привязанности, у терапевта — другой, и хорошо бы, чтобы терапевт был способен свой тип привязанности отставить в сторону и реагировать на клиента из безопасного типа привязанности.
Возвращаясь к безопасному типу привязанности, кроме перечисленных ресурсов важно сказать еще следующее. Это человек, и по сути к безопасному типу привязанности мы все двигаемся в процессе терапии. Это человек, который способен контейнировать свои аффекты. И нас особенно волнует, способен ли он контейнировать тревогу: перерабатывать ее. Кроме того, это человек с хорошей автономностью, с хорошо пройденным процессом дифференциации; он способен не реагировать на тревогу партнера. Я не говорю об отсутствии эмпатии. Я говорю о том, что каждый партнер должен учиться перерабатывать свой уровень тревоги самостоятельно. И чем больше мы разделяем вместе с партнерами и с детьми (понятно, уже достаточно зрелыми) уровень тревоги в полюсе симбиоза, тем больше мы препятствуем их эмоциональному развитию, а не способствуем ему.
Способ реагирования на стресс у людей с безопасным типом привязанности такой: поскольку они способны контейнировать тревогу и другие аффекты, они могут опираться на себя, а когда становится совсем сложно — быстро обращаться за терапевтической помощью. Это люди, которые приходят и говорят: «Со мной что-то не так, мне нужна помощь, мне нужен кто-то, кто сможет выслушать и оказать помощь», то есть кто-то, кто удержит метапозицию.
Детско-родительские отношения у представителей безопасного типа привязанности — это положительный родительский отклик на сопровождение ребенка. Этот отклик означает, что родители одновременно поддерживают два типа поведения. Первый тип — привязанность, детское поведение привязанности. Второй тип — исследовательское поведение. Сначала ребенку нужно «напитаться» привязанностью, а потом ему нужно дать возможность осваивать окружающий мир, не придерживая его постоянным «ах, сейчас упадешь», «осторожно», «только рядом с мамочкой тебе будет хорошо». И даже в 15 лет — «мир ужасен и опасен». Про это мы будем позже говорить. Эти два типа поведения, поддержанные родителями, и организуют в будущем безопасный тип привязанности.
Как ведут себя клиенты с безопасным типом привязанности рядом с терапевтом? С ними легко выстраивается горизонтальный тип отношений. У них нет иерархичности в представлении, поэтому нам легче выходить с ними на границу контакта, и они легче туда идут. Они более чувствительны. Они способны делегировать терапевту профессионализм, доверять ему, и в то же время ограничивать то, что не является их: останавливать терапевта от интервенций, которые сейчас не подходят. По сути, безопасный тип привязанности — это клиенты, у которых проработана тема ретрофлексии: они способны сказать «да», сказать «нет», способны остановить. Поэтому они с легкостью и с большим доверием идут в терапевтический процесс. Это клиенты-подарок терапевту.
Какие чувства в контрпереносе у терапевта? Достаточно приятные. Мы сочувствуем, понимаем, что клиент в серьезной ситуации стресса, глубоко проживает боль. Но мы знаем, что там достаточно минимальных терапевтических стратегий: мы создаем безопасное поле в ситуации стресса, формируется терапевтический альянс, клиент быстро берет новый опыт, который становится терапевтическим. Гештальт-подход здесь работает хорошо, и мы понимаем, что делать. На этом с безопасным типом достаточно: когда я рассказываю, обычно говорят «когда же он закончится», потому что все очень «сладенько».
Теперь тревожно-цепляющийся тип привязанности. Жизненная позиция здесь другая: «Я неблагополучна, вы благополучны». Это дает мне возможность верить в вас и постоянно пользоваться зеркальными проекциями, но про это чуть позже. «Я не окей, ты окей». Место на континууме понятно: ближе к полюсу слияния, и клиенты занимают разное расстояние от этого полюса.
Клиентская проблематика здесь звучит так, и я зачитаю, потому что вы будете находить себя: «Он/она меня недостаточно любит», «Я не могу отпустить контроль за партнером», «Я не переживу расставание», «Я никогда уже не буду счастлива без него», «Чувство ревности меня разрывает», «Без любовных отношений я никто», «Если он уйдет, наложу на себя руки», «Только работа меня спасает, ухожу с головой в работу». Можно продолжать, но суть ясна: отношения становятся единственным источником устойчивости, а угроза потери переживается как катастрофа.
Если говорить о способах реагирования на стресс у людей с тревожно-цепляющимся типом привязанности, то в первую очередь мы учитываем зависимое поведение. Причем неважно, какой аддиктивный агент выбирается: это может быть любовный партнер, наркотик, алкоголь, игра, работа — что угодно. Через зависимое поведение становится легче, на какое-то время формируется жизненно необходимое ощущение растворения с другим человеком.
Дальше — аутоагрессивное поведение. Агрессию нельзя развернуть на партнера, «ни в коем случае нельзя». Иногда агрессия прорывается, но чаще реципиентом становится тот, кто слабее. Тогда это может быть ребенок: супругу или супруге «не достается», а ребенок начинает оттягивать на себе глубочайшие переживания человека с тревожно-цепляющимся типом привязанности. Параллельно мы видим ярко выраженную невротическую симптоматику: депрессии, фобии, ипохондрию, расстройства, связанные с обсессиями и компульсиями. Это тоже способы справляться с тревогой.
При этом такие люди все-таки обращаются за терапевтической помощью: за счет «цепляющейся нотки» у них есть желание и возможность прийти и сказать: «Мне нужна помощь, помогите, пожалуйста». Если смотреть на ресурсы, внутренние ресурсы у них есть, но человек их не замечает, поэтому как будто бы их нет. Используется исключительно внешний ресурс: «Только ты меня спасешь. Только через тебя я могу быть счастливым».
Детско-родительская история здесь обычно начинается с отрицательного отклика на детскую потребность в привязанности. В силу обстоятельств, чаще всего со стороны материнской фигуры, потребность удовлетворялась не целиком: она удовлетворялась, но не полностью. И поскольку она удовлетворялась не полностью, ребенок как будто «притормозил» и не смог пойти в сторону реализации поведенческого паттерна, связанного с исследованием. Поэтому он зависает ближе к полюсу привязанности и зависимости. Это бывает, например, когда мама могла много работать, и контакт был неполным, непредсказуемым, недостаточным.
В работе с такими клиентами мы часто начинаем с идеализированного переноса. Клиенты прямо спрашивают: «Если мир меня отвергал и не давал мне нужных переживаний, ты ведь так со мной не поступишь? Мне говорили, что ты потрясающий терапевт». И тогда в контрпереносе у терапевта может появляться целый спектр реакций. Сначала — нарцистическая «щекотка»: трепет, ощущение, что «крылья за плечами растут», что я больше, чем я есть, что в этом пространстве я занимаю больше места, что я уникальна, и «никто другой». А потом может прилететь следующая фраза: «Я прошел 10 терапевтов до вас». И это уже другая волна переживаний.
Дальше терапевт начинает понимать, что клиент будет звонить, писать, много писать, рассказывать, как терапевт прекрасен, и при этом делать это по десять раз в день. И постепенно поднимаются реакции, связанные с раздражением, агрессивным отреагированием и невозможностью выдерживать это постоянное «прилипание».
Здесь важно помнить термин «заимствованное функционирование». Он очень подходит к тревожно-цепляющемуся типу привязанности: подавляется функция донора и преувеличивается функция реципиента. Клиент как будто ничего не может дать, хотя на самом деле может. Но в логике «заимствованного функционирования» он переживает, что исцелиться сможет только через терапевта. Все положительное, весь внутренний ресурс, который в нем есть, он «пихает» терапевту, приписывает терапевту. И у терапевта может возникать сначала тошнота, а потом злость: ощущение, что это что-то не мое. Да, я, конечно, хороша, но, может быть, не настолько. Ведь у клиента есть здоровая часть Ego, которая позволяет выстраивать достаточно адекватные и сложные отношения, где может присутствовать и зависимость, и автономность.
Поэтому терапевтические интервенции здесь серьезно связаны с работой с самооценкой и с зеркальной проекцией. Клиенты будут отбрасывать любые попытки обозначить их самих сильными и устойчивыми: «Только благодаря вам. Только благодаря вам». И хорошо бы, чтобы терапевт в этот момент выходил в позицию безопасного типа привязанности и удерживал реальность: «Нет, не благодаря мне. Ты дожил до этого возраста, ты как-то построил профессиональный путь, сделал карьеру, много чего сделал». Задача — вместе с клиентом поднять это на поверхность и не позволить ему это обесценить, девальвировать.
Еще одно направление — работа с ретрофлексией агрессивных чувств. Когда донорская функция подавлена, а реципиентская раздута, терапевта постоянно делают ответственным за то, что происходит в жизни клиента. А когда клиент начинает приближаться к теме агрессивности, терапевт становится ответственным и за это тоже. У клиента появляется ощущение, что «меня использовали», хотя формально «мне предлагали». И тогда терапевты часто используют амплификацию: «Доведите до абсурда». Если клиент говорит «только ты», можно предложить эксперимент и начать гиперболизировать это «только ты» до невероятного, чтобы клиент увидел, что он делает, и получил новый опыт в безопасном поле терапевтического альянса. Здесь же может использоваться парадоксальная интервенция, игра с утверждениями и отрицаниями, чтобы клиент столкнулся с собственной проекцией и смог выдержать мысль: терапевт разный, не всемогущий, а ресурс есть и у самого клиента.
Дальше мы переходим к тревожно-избегающему типу привязанности. На континууме это полюс автономии, чистой дифференциации, полюс, связанный исключительно с исследовательским поведением ребенка. Жизненная позиция здесь другая: «Я благополучна, это вы неблагополучны». И эти клиенты идут к терапевтам тяжело: приходят уже тогда, когда стресс зашкаливает, когда совсем больно, когда накопилось невероятное количество переживаний, и терапия становится способом спасения.
Клиентская проблематика тревожно-избегающих звучит так: «Я боюсь близких отношений», «Я не верю в любовь, это миф», «Мой партнер слишком требователен», «Хочу, чтобы семья оставила меня в покое» (особенно если семья цепляющаяся, и ее любовь переживается как удушающая), «Ее не устраивает гостевой брак», «У меня всегда было одновременно не меньше трех сексуальных партнеров», «Как только я сближаюсь с партнером, появляется невыносимое напряжение», «Я привыкла прятать свои настоящие переживания», «Чтобы не быть отвергнутым, я первый их бросаю», «Ответственность — это не по мне, не ко мне. Нежность какую-то долю подарю, ответственность не ко мне».
Способ реагирования на стресс у них в первую очередь — избегание. Дальше — гиперфункциональность: в стрессе они усиливают ее. «Мне плохо? Да я справлюсь. Не вопрос. Сегодня отосплюсь, схожу в тренажерный зал, что-то организую — и все станет нормально. Хорошо я выгляжу, не выдумывайте». Здесь же серьезная нарциссическая защита, которая может проявляться на разных уровнях: маска равнодушия, реакция спокойствия, даже когда мир рушится и семья разваливается; или высокомерная позиция: «Кому здесь плохо? Вам здесь плохо». Эти защиты используются искусственно, и это может выглядеть красиво: на гиперфункционалов иногда приятно смотреть, хотя внутри там совсем другое.
Если говорить о ресурсах, внутренний ресурс у тревожно-избегающих культивируется и взращивается. Это переживается как «палический стержень», который каждый раз становится мощнее, как постоянная внутренняя эрекция — неважно, мужчина ты или женщина. А внешний ресурс отвергается: его могут замечать, но «зачем, это лишнее».
Детско-родительская история здесь отличается от тревожно-цепляющегося типа. У тревожно-цепляющегося потребность в привязанности хоть как-то удовлетворялась, частично, и произошло торможение исследовательского поведения. А у тревожно-избегающего эта потребность практически не удовлетворяется. Ребенку транслируют: «Разбери ты как-то сам. Как маленький. В твоем возрасте уже…» И дальше появляются ситуации, где ребенок вынужден быть взрослым: «Посиди за братом», «мы с папой в Питер на три дня», а ребенку семь лет, и он остается с трехлетним братом. И там возникает единственный способ хоть как-то «посмаковать» привязанность и получить ощущение любви: я посижу с братом, ты правда съездишь, ты вернешься, я покажу, что в квартире убрано, брат даже лучше, чем был, и я наконец отражусь с любовью в твоих глазах. Это становится способом добывать тепло через полезность.
Исследовательское поведение у таких детей разворачивается «более чем»: если близость не получилась, пойдем в автономию, в исследование, и найдем способы, как в этом мире держаться мальчикам и девочкам. Родители при этом предлагают постоянную ретрофлексию чувств, часто потому что сами не понимают, что делать с эмоционально-чувственной сферой. Они занимаются сплошным интроицированием: «Мальчики не плачут», «лучшие люди — те, кто освоил контроль над своими чувствами». Предлагается подавление, отрицание, сравнение с другими детьми. И это приводит к парадоксу: да, я освою подавление и отрицание эмоций, но мне же хочется близости и интимности, а близость предполагает чувства. Если чувств «нет», то я остаюсь на полюсе автономии. «Я плачу? Это соринка в глаз попала. Оставляешь? Не вопрос. Встретимся через два года и посмотрим, кто чего достиг, и ты упадешь мне в колени».
С эмоциональными проявлениями тревожно-избегающих терапевту приходится иметь дело особенно внимательно. Они описывают это как ощущение нестабильной почвы: на эмоционально-чувственном уровне постоянная ненадежность и невозможность доверять. И это логично: как доверять, если когда-то тебя использовали. В какой-то степени таких детей действительно используют, когда предлагают ухаживать за младшими, за братиками и сестричками, иногда — за стариками. В практике встречаются клиенты, которые рассказывают, например: «Я с восьми лет оставалась с немощным парализованным дедушкой. Мама была проводницей, с отцом они были разведены. Я готовила еду и полностью ухаживала за дедушкой. И у него никогда не было пролежней». И это произносится с большим удовольствием, с наслаждением, даже с восторженностью. А у терапевта в этот момент мурашки по коже, потому что он представляет восьмилетнего ребенка в такой ситуации. Это страшно.
Дефицит эмпатии у этих клиентов часто обусловлен желанием «притормозить» и не включаться: зачем так эмоционально вовлекаться, если безопаснее придержаться на дистанции? Возникает некоторая эмоциональная замороженность. Поэтому на определенном этапе терапии нужно быть готовыми к тому, что там будет очень много слез, очень много боли, много развернутых переживаний. Если клиент действительно туда пойдет, первая реакция обычно такая: «Меня так развезло… Ой, извините, я совсем не собиралась, не планировала плакать». Они пугаются, и этот страх объясним: когда-то за переживания ругали, запрещали, укоряли, критиковали — с чувствами что-то происходило, их нельзя было проявлять.
Терапевтическое поле предполагает, что мы создаем безопасное пространство, где можно плакать. Я, например, своим клиентам рассказываю, что первые два года терапии плакала на каждой сессии. Только садилась перед терапевтом — еще не знаю, с чем пришла, темы нет, фигуры не отмечены — а уже плачу. И это нормально, это часть процесса. Со временем становится больше здоровья, но поначалу там много настороженности.
В терапии это часто выглядит очень наглядно. Где-то глубоко внутри — ярко выраженная потребность привязанности. Если идти слоями, то сверху обычно много агрессии, как правило к родителям. Сверху на агрессию накладываются чувства вины: «Но они же старались как могли», и дальше — вина, стыд, что угодно. А еще выше — все те маски, о которых я говорила раньше. Но внизу — привязанность, безумная потребность привязанности.
И получается интересная вещь: клиент живет и думает про свою внутреннюю психическую реальность так, будто у него есть нежелание привязанности. «Зачем? Опять попаду. Опять начнут использовать». Мужчины, например, говорят: «Я знаю, что могу быть достаточно ухаживающим, внимательным, заботливым. Я вас прошу — только не надо, не двигаемся туда». То есть снаружи — страх близости, а глубоко внутри — страх одиночества. И если в терапии мы с этими клиентами доходим до проработки страха одиночества, значит, мы сделали вместе очень глубокую, мощную и сложную работу. Потому что когда клиент с тревожно-избегающим типом привязанности начинает говорить о страхе одиночества, это тяжелейшее переживание: там буквально экзистенциальная глубина, из которой хочется выскочить. Если он доходит, я таким клиентам говорю много хороших слов, и говорю искренне.
Клиенты будут рыдать, и здесь возникает непростая терапевтическая задача. Женщина-гиперфункционал — еще более-менее понятно: в культуре хоть немного принято говорить «я тебе сочувствую» и как-то поддерживать. А мужчина-гиперфункционал, который заплакал, да еще рядом с женщиной-терапевтом? Я в группах часто вижу: как только такой мужчина попадает в зону слабости, девчонки тут же начинают доставать салфетки. И я прямо показываю: никаких салфеток, вообще забыли. Вот так. По-мужски. Или вообще — пусть он «падает» так, как падает. Здесь нужно быть очень внимательным.
Терапевту важно ни в коем случае в этот момент не попасть внутри себя в полюс тревожно-цепляющейся. Не надо «садиться рядом» и удерживать. Он только что плакал, но как он сидит? Он сидит красиво, хорошо, держится. Это надо выдержать. Этот позыв — «нет, не надо». Он сейчас придет в себя, успокоится. Важно, чтобы у терапевта было внутреннее ощущение: процесс пошел, это хорошо, но я как терапевт этим не наслаждаюсь. Не наслаждаюсь клиентской слабостью. Если наслаждаюсь — срочно к супервизору, бегом, потому что этот клиент уйдет. Он это почувствует.
Иногда я мужчинам даже говорю: «Если хочешь, я чуть-чуть отвернусь». И потом через какое-то время — год, месяц — он говорит: «Слушай, спасибо тебе большое. Ты помнишь ту ситуацию? Она для меня ничего не значила». То есть для него это было аутентично: терапевт немного повернулся в кресле, когда мужчина в таком состоянии. А для мужчины в этот момент и так слишком много: ему бы самому справиться с этой слабостью, не говоря уже о том, чтобы разделить ее с кем-то. И вот так потихонечку эту слабость можно дальше двигать в процессе проработки.
Еще важный момент про этих клиентов. Если у тревожно-цепляющихся — конфлюенция второго рода, то есть слияние с другим, то у тревожно-избегающих — конфлюенция первого рода: все чувства слиты между собой. Они приходят и говорят: «Я не знаю, что я чувствую». И это не алекситимия. Он правда не знает, она правда не знает, потому что долгое время чувства нужно было подавлять, гасить. Работа с конфлюенцией первого рода — очень сложная, но возможная.
И когда они наконец приносят какой-то внутренний «взрыв» — неважно, агрессивное чувство или радость, такая детская, непосредственная, даже глупая — это часто видно в группах: человека прорвало, и он стесняется, смущается. А мы поддерживаем, потому что это серьезный, мощный прорыв.
Дальше — тревожно-дезорганизованный тип привязанности. Здесь неблагополучно и «я», и «вы». Если представить континуум, то этот тип может уходить очень далеко — вплоть до отсутствия встречи вообще. Но может и метаться по континууму: и так пробует, и так пробует, попадает в зону стресса. Там столько растерянности и ужаса. Неспроста этот тип привязанности называют не только тревожно-дезорганизованным, но и хаотическим: внутри хаос, внутри ужас.
Клиентская проблематика звучит так: «Я ничего не понимаю про себя, про людей. Я не понимаю этот мир. Зачем что-то делать, если вокруг все плохо, и я знаю: все равно у меня ничего не получится». Партнеров было много, отношений не было. «Не верю я в эту любовь. Врете вы все». То есть он пришел с запросом — все-таки что-то организовать по-новому в своей жизни, — но при этом как будто не способен.
На стресс реагирует так же: мечется, не знает, за что зацепиться. Потребности меняются очень быстро. «Я буду бежать туда, что мне внешний мир предлагает». Поскольку внутри на себя опереться не могу, внутренняя часть не работает, нет стержня, на который можно опереться, — тогда все, что увидел во внешнем мире, за все буду хвататься. Есть сексуальный партнер или мужчина, который предлагает секс, — «спасибо, спасибо».
Дальше это может пойти по двум путям. Либо встречная любовь — очень сильная, яркая, стремительная: «улыбнулся мне мужчина — и я брошусь на него». Либо наоборот: предъявление адекватной любви вызывает мощное, резкое отторжение — с ужасом, с криком, с какими-то другими аффектами, неважно какими: агрессивными, тревожными и так далее. В любом случае это будет что-то очень яркое и очень мощное.
Как отличить это от автономности? Автономный человек держится, он способен контейнировать в присутствии других. Что с ним происходит в одиночестве — мы знаем, но при других он удерживает. А этот — не способен контейнировать в присутствии других, и в этом сложность. Поэтому там может быть беспорядочная сексуальная жизнь, зависимые формы поведения, рискованные виды спорта — что угодно. Главное — спастись, чтобы не сталкиваться с этой внутренней тревогой. Если в предыдущем типе напряжение, то здесь тревога уже очень мощная.
Детско-родительская история здесь обычно понятна: это будет совсем неблагополучная семья, либо семья, которая внешне выглядит благополучной, но для ребенка там нет никакой стабильности. Постоянный хаос посланий, которые поступают к ребенку: сегодня «люблю», завтра — ремешком с пряжкой так, что мало не покажется. И тогда у ребенка нет почвы вообще. Если в предыдущем типе почва шатающаяся, то здесь почвы практически нет. С этим они к нам и приходят.
Если говорить про аффекты, то основное в аффекте тревожно-дезорганизованного типа — ужас и ярость. Первая реакция — не просто тревога, а ужас, после чего — неконтролируемая ярость. Это очень «плавающий» аффект: непонятно когда и на какую ситуацию он появляется. Зачастую в терапию приходят не эти люди, а их близкие партнеры и говорят: «Я совершенно не понимаю, как так происходит, но ни с того ни с сего этот человек взрывается и становится чем-то невероятным».
В терапевтических отношениях будет то же самое. Таких клиентов не может быть много в практике, потому что это клиенты, которые «душу вынут». Я говорю это с полным проживанием того, что такой клиент организовывает: непонятна последовательность аффектов, непонятен стимул, который запускает аффект. Весь этот хаос будет организован в пространстве терапевтического кабинета, весь этот хаос.
