Мы можем работать с какой-то идеей, например, про особенности характера и трудности приспособления к социальной действительности, и дальше там много дополнительных задач. Но есть задача минимум, и она довольно простая. Вы нанимаете человека, который более опытен в наблюдении людей с разными особенностями и лучше понимает, какой вы человек. Для этого и проводится предварительная индивидуальная работа по подготовке практикующего психолога, по подготовке начинающего терапевта: чтобы человек хотя бы основных своих особенностей уже так не боялся и, желательно, знал бы некоторые свои сложности.
После того как этот найм осуществлён, важно помнить: любой найм — это обмен средствами. И мне кажется, что все слова, которые я говорю, и все ситуации, которые возникают, происходили на Земле много тысяч раз. Начиная с того времени, как нормальная жизнь людей стала описываться, то есть начиная с греческих цивилизаций, всё это описано множество раз. Например, определённая оплата, покупка человека для беседы, чтобы вы могли с ним как-то разговаривать. На этом построена часть греческих философий.
Есть интересный факт из жизни Платона, который написал «Государство» и знал, как государство нужно делать. В какой-то момент тиран города Сиракузы пригласил его, чтобы Платон наладил жизнь в этом городе. Понятно, когда теория сталкивается с практикой, возникает примерно то же самое, как если люди знакомы с экономикой, но с бизнесом и финансами, и пытаются вложить деньги в реальный сектор: эти деньги можно считать пропали. Точно так же и здесь. Теоретически Платон хорошо знал, как государство должно быть устроено, а практически он развалил это государство. Тиран Сиракузы рассердился и продал его в рабство. А потом из рабства Платона выкупил его главный оппонент: ему стало скучно, не с кем было спорить, и он заплатил деньги за освобождение Платона, чтобы было с кем поспорить. То есть такие ситуации существуют с давних времён.
Точно так же, как я уже приводил пример на группе, ещё более древний мудрец, легендарная личность Пифагор, обучался у египетских мудрецов, для которых знание было разновидностью религии. Формулы и законы считались данными богом и не требовали доказательств и подтверждений. А дальше уже стали доказывать и находить теоремам подтверждения, почему это так. Пифагор выучился в Египте и приехал на родину. Тогда на родине никакой системы регулярного обучения ещё не существовало: система обучения — искусственный продукт, организованный в процессе развития культурного человечества. У Пифагора оставалось какое-то количество денег, и он что сделал? Он нанял себе учеников, которым платил деньги за то, чтобы они учили математику. То есть он им платил деньги, а они обучались у него математике. Так продолжалось какое-то время, потом деньги закончились. Он сказал: мне вам нечем платить. Они ответили: ничего страшного, мы готовы и бесплатно, чтобы ты нас учил. Он сказал: а если бесплатно, то на что я буду жить? Вы мне платите деньги. И они стали ему платить деньги. В этом смысле обмен — вопрос добровольный, вопрос договорённости. Плачу ли я деньги за то, чтобы покататься на водном мотоцикле, или наоборот, катаюсь, а вы платите за то, чтобы посмотреть, — это просто вопрос обмена. Ничего святого в этом нет: средства могут пойти в одну сторону или в другую.
Недавно я разговаривал с женщиной, которой, в принципе, деньги не нужны, и мотивации у неё особенно нет. Она говорит, что ей скучно, и что психотерапия ей интересна: она нормально выучилась в программах, в Симферополе, но знаний не хватает. Пока она работает — ей интересно, она работает. Я ей говорю: если действительно интересно, можно повесить объявление, что начинающий психолог приглашает желающих рассказать о своей жизни и платит за час работы, скажем, 30 рублей. Найдётся куча алкоголиков, которые с радостью расскажут такие особенности своей жизни, которые развлекут вообще много кого, а потом у них будет на что выпить. То есть процесс просто пошёл в другую сторону. Почему бы нет? В любом случае денежный, товарный обмен вторичен по отношению к коммуникации: мы можем договариваться так или иначе, или ещё каким-то способом. Но культурно установившаяся практика такая: найм квалифицированного психолога стоит определённое количество денег за единицу времени, обычно за час работы. При этом «час» в разных системах — это где-то от 40 минут до часа пятнадцати, в зависимости от системы и индивидуальных особенностей. Это вопрос договорённости, но есть некая единица, которая оплачивается.
Зачем это делается? В общем, только чтобы осложнить жизнь людям. Понятно, что если вы проведёте всю жизнь без сознания, то у нас не будет никаких особенностей: ни приятностей, ни боли и так далее. Нормальная анестезиологическая задача — отключить сознание, и тогда с человеком можно делать всё что угодно. Но из этого исчезают приятности от сознания. А если мы сознание начинаем развивать, то от этого только больше неприятностей. Например, человек не предполагал, что что-то будет его сильно беспокоить. Мы часто живём по принципу из «Криминального чтива»: там боксёр, и с ним договаривается криминальный бизнесмен, что во втором или третьем раунде ты ляжешь. А потом говорит: тебя будет немножко тревожить совесть, но те деньги, которые ты получишь, этот слабый голосок закроют. Мы часто так и живём: вроде ничего, как-то так. А когда начинаем разбираться с психологом про свою жизнь, обнаруживаем, что и тут что-то не сходится, и тут не совсем, и тут. Становится ли от этого легче? Нет. Просто мы становимся больше людьми. В принципе можно жить хорошо на животном уровне, особенно не париться ни о чём. А эта деятельность — фактически развитие в себе человеческих особенностей. Но человеческие особенности чаще всего неприятные, болезненные, сложные. Поэтому идея, что я принесу человеку, который ко мне пришёл, какие-то очень хорошие, позитивные переживания и новости, выглядит сомнительно. Как буддисты говорят: чего беспокоитесь о смерти? Не беспокойтесь, вы точно умрёте.
Есть, например, проблема в том, что среда — это процесс, и она меняется. Если бы можно было всё заморозить и так жить, было бы прекрасно. А среда меняется и снаружи, и внутри тоже меняется — и это неприятно. Вот маленький ребёнок с мамой спит, обнимает, всё прекрасно. Но потом он растёт: 3 года, 5, 7, 10, 15, 20, 25, 30, 35. Да, такие случаи есть, когда и в 35 с мамой и папой спит, но при этом игнорируют большие изменения в организме, которые произошли. А что делать? Мы меняемся, и вокруг всё меняется. Вполне возможно, что идея «я не ем мясо» окажется неподходящей для моей физиологии спустя какое-то время, потому что с точки зрения выживания организма ему необходимо это делать. Или что-то другое. Я наталкиваюсь на то, что прошлые способы приспособления к окружающей среде перестают работать: среда изменилась, я изменился. И тогда нужно развивать творческие приспособления — как приспосабливаться к движущейся среде. На нашем веку она менялась довольно сильно и неоднократно, и навыки требовались разные. Скорее всего, так и будет продолжать меняться.
С одной стороны, есть требование быть стабильным, поддерживать душевный комфорт, оставаться в каком-то «гвозде» душевной устойчивости. С другой стороны, есть требование процесса — внутренних и внешних изменений. Это вступает в противоречие, и это как раз та ситуация, которую можно обсудить с психологом. Обсудить — значит, что в пространстве нашего разговора происходит работа. Это не то, что один держит в голове и другой держит, а то, что мы проговариваем, и это подкрепляется переживаниями, мыслями — посторонними или не очень. Это процесс, который происходит между нами.
Тогда моя задача как профессионала — организовать, создать пространство, в котором клиент может разместить свой рассказ. Для этого нужно обеспечить достаточную безопасность и поддержку: давать знать другому человеку, что я его слышу, понимаю, уточнять, реагировать, организовать эмоциональную поддержку рассказа, чтобы он вообще появился. Если рассказа не будет, дальше нечего делать: у нас нет материала для работы. Я, конечно, могу сам сильно нуждаться в психотерапии и тогда буду стараться заполнить площадку, но проблема в том, что площадка предназначена для того, чтобы человек разместил свой рассказ. Поэтому мне нужно следить, чтобы самому размещать себя по минимуму. Площадка ограничена: у нас час, мы ограничены временем, словарным запасом, и теми чувствами, которые мы можем разделить. Это важный момент: какие чувства мы можем разделить, а какие нет. Если я имитирую чувства, это может нарушить контакт с большим количеством клиентов. Фактически это годится только для сильных истерических пациентов, которым важно продуктивно развернуть аффект: тогда моё деланное эмоциональное согласие «да, действительно, какой он гад» может сработать, потому что человеку не важно, имитирую я единство или нет. В других случаях это важно и заметно, поэтому лучше искусственно чувств не проявлять, а проявлять те, которые правдоподобны.
Это пространство, в котором размещается рассказ клиента и человека, — и есть пространство, которое называется контакт-граница. С одной стороны это контакт, а с другой — граница контакта. Рассказ одновременно выполняет две функции: он нас разделяет и он нас объединяет. В этом и особенность границы. В этой границе я могу быть объединён с клиентом, и тогда образуется некоторое «мы», и рассказ как бы принадлежит нам. Это разлитое «мы» — определённый этап развития ребёнка, когда с мамой или папой образуется «мы».
Дальше этот прогрессивный момент «мы», поскольку он хороший, часто эксплуатируется в отношениях, в кавычках, любви. Многие восхищения воспринимаются как любовь: «мы» — это прекрасно. Но когда мама говорит: «у нас ребёнок так же болит животик», возникает вопрос: как это «у нас» болит? Не у нас болит. И когда установлена реальная граница, тогда мы можем что-то сделать. А если граница нереальная, то сколько бы я ни «развлекался» с животиком мамы, ребёнку это вряд ли что-то улучшит. Поэтому один из первых феноменов — феномен слияния.
Недавно была статья про эксперименты с иллюзией восприятия: естественную руку закрывают тканью, а вместо неё кладут резиновую, и спустя некоторое время человек идентифицируется с этой резиновой рукой. Потом экспериментатор может взять ножик и, например, отрезать у неё пальцы — и у испытуемого случается шок, потому что это как будто у него палец отрезан. Наша психическая реальность включается в тело, пытается его интегрировать и считать своим даже то, что своим не является. Если я еду на машине, и спустя какое-то время машину заденет или поцарапает, мне почти физически больно, хотя это просто железка, на которой я еду. Но благодаря этой особенности я лучше понимаю габариты машины, могу проезжать через узкие места. Это идентификация, слияние с чем-то.
Например, в предыдущем варианте у нас было отставание голоса от того, как я говорю. Мне было трудно слиться с этим предметом. А с этим предметом я слился легко, потому что отставания нет: я говорю, и у меня нет противоречия между тем, что я слышу из динамика, и тем, что произношу. Давно, ещё в 70-е годы, когда я учился на факультете психологии, проводили эксперимент с таким отставанием. Забавно смотреть, как работает нарушенная обратная связь: если обратная связь нарушена, она нарушает процесс. Такая физиологическая игра.
Нам интересно, что происходит в зоне контакт-границы, потому что это единственное место, через которое человек может что-то выделять и что-то получать: информацию, эмоции и так далее, и организовывать своё поведение. Поэтому то, что происходит на границе контакта, и насколько мы можем её наладить, настолько же эта контактная граница будет работать в жизни человека и в других ситуациях, в том числе в обычной жизни. Чтобы человек мог, когда нужно, остановить ненужные воздействия или ненужные потери, а когда нужно — получить то, что ему нужно, и вообще обращаться с этой контакт-границей достаточно свободно.
Это не так просто, потому что люди выросли в определенной среде и привыкли к определенным способам обращения с контактной границей. Иногда достаточно просто сделать шаг в сторону или остановиться — и в другом месте уже нет никаких проблем. Но люди часто не видят, что можно так просто изменить ситуацию.
Есть такая фраза, вполне реальная: большинство людей не отдают себе отчета в том, что они могут моментально выкинуть из своей жизни все, что хочется. Просто выбросить — и безо всяких душевных притемнений. Для большинства это плохо вообразимо, потому что мы считаем себя нужными для людей и строим отношения по типу «нужности». А этого уже давно нет. Давно никто никому не нужен в прежнем смысле, потому что весь мир, вся электроника, все, что делается вокруг, направлено на то, чтобы сделать каждого человека максимально автономным.
Приборы отлично готовят: кофеварки варят кофе, стиральные машины стирают и сушат — нет проблем, нет причин зависеть от другого. Таксист отлично довезет, и дальше все идет. Дом лучше ремонтировать, наняв профессионала, а не использовать для этого какого-то мужика, который «рубится» в компьютерную войну и вообще не пригоден чинить технику. И таких примеров масса. Мы на самом деле не нужны друг другу. Мир уже так устроен. Единственная причина быть вместе — потому что это нравится. А если не нравится, то и не надо тащить это к другим. И в этом нет трагедии.
Большинство людей хотят быть хорошими. И тогда непонятно, почему трагедия, если один хороший человек перестал жить с другим хорошим человеком и теперь живет с третьим хорошим человеком. Это нормально. Я не понимаю, что тут переживать. Ко мне приходят люди, которые оплачивают мою работу, то есть у них в целом все нормально: они нормально одеты, у них жизнь устроена. Кроме того, что они тащат в голове кучку «фотомусора» и переживают о каких-то часто совершенно нелепых вещах, которых давно нет. Они цепляются за какие-то факты, страдают от надуманных идей и так далее.
В целом все нормально. Можно, конечно, взбеситься, за что-нибудь зацепиться, пытаться изменить то, что невозможно изменить, и таким образом портить свою жизнь. Мы так периодически и делаем. Только можно этого не делать. Я много раз встречал у женщин распряженность, которая откуда-то, не знаю, со средних веков идет, а может и раньше. Никто никого не бросает, ничего страшного ни с кем от этого не происходит. Откуда вообще это «страшно»? Это стереотип, связанный с тем, что мы привыкли к определенным условиям и считаем эти условия «счастливыми». С какой стати? Было напряжено — стало не напряжено. Пожалуйста.
И наоборот: было напряжено от того, что рядом никого нет. Хотелось завести, не знаю, кого-то, домашнее животное — почему нет? По-моему, два домашних животных — друг для друга домашние животные — тоже вариант. Ничего страшного. Только относитесь друг к другу как к нормальным домашним животным: если заболел — лечите, постилка испортилась — смените, отпускайте погулять или выводите, в зависимости от типа животного. Начнется что-то портиться — смените, работайте с этим. Потому что многие люди ударяются в романтические идеи, упуская самые простые вещи: удобство, нормальную заботу, достаточное пространство.
Причем «достаточное» — это удобное: не «много», а столько, сколько надо, чтобы было удобно. И в этом смысле не приходится разбираться с какими-то трагедиями, потому что люди испытывают массу напряжений, пытаясь удержать прежнюю картину. А она уже не прежняя. Например, вырос мальчик или выросла девочка, а они продолжают пытаться быть «хорошими мальчиками» или «хорошими девочками» в соответствии с идеями, которые были тогда. А теперь они не работают, теперь другие идеи.
Когда я пытаюсь жить и постоянно напрягаюсь, мне трудно заметить, что некоторые узлы, которые завязались у меня в голове, в душе, становятся самоподдерживающимися. Я сам себя распаляю переживаниями о собственных «неудачках», о том, что чего-то не получилось, о собственных ограничениях. Но, во-первых, ограничения, которые есть, уже есть. Если у вас память такая — она уже такая, приспосабливайтесь к ней или попробуйте немного развить. Если у вас хорошее зрительное воображение — эксплуатируйте его. Если нет зрительного образа и вы плохо ориентируетесь — устраивайте логические схемы, приспосабливайтесь к тому, что есть.
Потому что в этой тоске «я не могу вот это» или «я не могу вот то» можно провести всю жизнь. А можно делать то, что получается, и все. Если оценивать рыбу по способности влезать на дерево, то понятно, что рыба проведет жизнь в полной тоске, потому что она не влезет на дерево. И когда вы делаете что-то, что для вас не органично, вы испытываете дикое напряжение. Зачем? Если вы делаете то, что для вас органично, это обычно и красиво, и удобно, и в целом хорошо, и эстетично.
Дальше, если говорить о психологической работе, мы пытаемся разобраться с тем, что происходит, в двух измерениях. Одно измерение — это то, что касается самого рассказа: о чем он, что в нем говорится. А другое, гораздо более важное, гештальтистское — это что это за рассказ. Например, это может быть изложение жалобы. Тогда предполагается, что я — могущественная фигура, которая может что-то с этой жалобой сделать. Или это жалоба такого толка, что я представляюсь фигурой, которая может осудить, судить, наказать. Тогда человек не хочет признавать какие-то свои агрессивные импульсы и предпочитает делегировать их мне.
Это не про то, что человек «плохо» со мной обращается. Моя задача — понять, кем пытается меня сделать человек, с которым мы разговариваем. Какие потребности он пытается удовлетворить и почему не находит для этих потребностей реального партнера в окружающем мире. Например, клиент очень пытается мне понравиться, пытается меня соблазнить, чтобы я в него влюбился. Если разбираться, зачем он это делает, то это нужно, чтобы понять, какая его потребность остается неудовлетворенной между людьми. Похоже, что эта потребность у него давно нарушена. А с какой стати она нарушена — это мы постепенно и начинаем узнавать: что человек хотел, куда двигался, как с этим разбираться медленно и достаточно подробно.
Потому что речь не о том, чтобы что-то «сменить». Секрет удовлетворения довольно простой: удовлетворение неизбежно. Когда вы умрете, у вас не будет потребностей, значит, вы будете абсолютно удовлетворены. То есть от природы все в порядке. Не обязательно пытаться… как говорят, мертвым, гипотетически, «жарко» — и все равно прекрасно. Все отлично. Пока…
