Ну что, коллеги, я сегодня хочу вам рассказать про цикл контакта, который использую я. Мне немножко стремновато, потому что мы делаем записи, и я не очень спонтанно себя чувствую в самом начале. Но о чем речь? Любой психотерапевт, гештальтерапевт, который уже давно практикует, и даже, может быть, не очень давно, конечно, имеет какую-то свою внутреннюю модель, какие-то опоры, на основе которых он выстраивает гипотезы о том, что происходит с клиентами, что происходит с ним самим рядом с клиентом, что происходит в сессии. То есть это некоторая описательная модель. Она не претендует на всеобъемлющее знание и всегда, конечно же, дефицитарна. Но, тем не менее, сегодня я хочу с вами поделиться той описательной моделью цикла контакта, которой пользуюсь я.
И, конечно же, она наработана мной на основе всех тех гениальных открытий, которые были сделаны в свое время Перлзом, Кливлендской школой и разными другими очень известными гештальтерапевтами. Здесь я хочу упомянуть и нашу школу, школу Московского гештальт-института, потому что Даниил Хломов, создатель Московского гештальт-института и программы института, а сейчас президент Общества психологов, практикующих гештальт-подход, предложил свое ноу-хау — динамическую концепцию личности, известную как «трехголовый дракон», где присутствует описание шизоидной, невротической и нарциссической головы. Я уверена, что вы с этими его статьями знакомы. И, собственно, эта модель тоже накладывается на цикл контакта и очень хорошо работает.
Так как часть моей практики связана с психотерапией, частично я занимаюсь обучением, а частично работаю с организациями, у меня всегда была задача: как в большой мир донести это видение, которое наработано и в гештальте, и в нашем институте, и как сделать так, чтобы это было понятно, чтобы не использовать наш клинический или такой психогештальтический язык, а чтобы это оставалось описательной моделью, в которой были бы более понятные слова, известные людям в большом мире, тем более людям в организациях. И по мере того, как я всем этим занималась, у меня постепенно вызрело видение цикла контакта, который вы, собственно говоря, видите перед собой.
Непосредственно эта картинка раньше существовала просто в виде рисунка, который я делала от руки. А рисую я плохо, художник из меня никакой. Зато дочка у меня учится на дизайнера. И вот полтора года назад я работала в одном проекте с топ-менеджерами дизайнерской фирмы, и мне нужно было в какой-то красивой форме подать им мою модель цикла контакта. Я попросила дочку, Дашу Баскину, и она по моим рассказам и описаниям сделала такую красивую форму. Вы пока ее разглядывайте, а мы с вами обратимся к тому, из каких частей это все строится.
Вы видите, что наверху изображен, собственно, цикл контакта — наша классическая кривая, или «гештальтическая шляпа», как ее называют. И дальше мы делим его на четыре основных сектора по ведущим потребностям, которые человек может реализовывать в полной мере. Это идеальная модель контакта с миром. В чем, собственно, гениальность Перлза? Именно в том, что он предложил такую модель, в каком-то смысле как золотое сечение. Я знаю, что есть ряд коллег, и российских, и западных, которые вообще не используют цикл контакта, говорят, что для них это нерабочая модель, и используют какие-то свои описательные модели, которые тоже прекрасно работают. Для меня же это имеет смысл и в терапии, и в обучении, и в супервизии. Я на это опираюсь. И когда я работаю с организациями, например провожу группы для топ-менеджеров, иногда это фасилитация, иногда я обучаю их видению процессов, когда они работают с командами, — я использую это и для них тоже. И, как оказывается, людям это более-менее понятно.
Теперь давайте разбираться. Внизу, как сказала одна моя студентка третьей ступени, находится преисподняя. Она сказала, что вообще моя модель больше всего похожа на триптих Босха. Я его сегодня почему-то забыла взять. То есть там преисподняя, там есть чистилище, и понятно, что есть рай. Не знаю, как насчет рая, но по крайней мере то, что внизу преисподняя, это очевидно, а вот эта средняя зона — в каком-то смысле чистилище, которым мы с вами, коллеги, и занимаемся. В этой зоне мы работаем.
О чем идет речь? И вот вчера на кейсах мы это видели. Вначале, когда мы вступаем в контакт, мы встречаемся с какой-то ключевой потребностью, которая не насыщена и которую мы стремимся насытить. На вчерашней сессии мы говорили о том, что у клиента ведущей потребностью, как мы с вами решили, была все-таки потребность в безопасности. Это вот этот сектор. И что здесь самое главное, когда мы говорим о насыщении потребности в безопасности? Речь идет о том, что с новым циклом контакта мир для нас довольно хаотичен, разрознен, мы с трудом отделяем себя от мира. И, говоря языком гештальта, языком прерываний, находимся в слиянии. В хаосе и в слиянии.
Поэтому ключевая задача на этом этапе заключается в ориентировке. Нужно сориентироваться. Каким образом? В общем-то, обнаружить, что есть мир, а есть я, отдельно от него. Вот такой благоприятный итог насыщения этой потребности в безопасности. Потому что если я нахожусь в слиянии с тем, что вокруг меня, то у меня может быть иллюзия, что я в безопасности, как в эмбриональном состоянии. Но так как я не эмбрион, то мне понятно, что вокруг все-таки есть этот неизведанный, совсем небезопасный мир. И тогда в фоне, в моей преисподней, я переживаю ужас. Я могу его даже не осознавать.
Вот здесь-то и находится ужас. Ужас — это аффективное переживание. Аффективное переживание — это такая очень взрывоопасная смесь, которая как-то внутри меня крутится. И есть еще одна особенность: если я переживаю любой аффект, то в нем очень мощная сила, и у ужаса тоже. Я могу это переживать бесконечно. Поэтому здесь такими замкнутыми, неприятно-коричневыми кругами это все и обозначено. Потому что я могу в этом аффекте крутиться без конца. Я могу его осознавать, могу не осознавать. У меня может быть даже иллюзия, что я куда-то движусь. На самом деле это преисподняя, это страсть, это путь в никуда.
В чем же заключается задача проживания этой потребности в безопасности? Если у меня в фоне ужас, а ужас — это не контактное переживание, оно аффективное, то я в ужасе не могу ничего заметить. Задача заключается в том, чтобы этот аффект перевести на уровень контактного переживания. Соответственно, какое контактное переживание соответствует ужасу? Это не тревога. Тревога — тоже состояние, но если ужас переведен на уровень контакта, то это страх. Здесь очень мелко написано, я знаю, что вы не видите, поэтому я это проговариваю, чтобы с вами немножечко поконтактировать и не оставаться в ужасе, а уже быть в обмене. В общем, это страх.
Если я осознаю, что я боюсь, если я могу этот страх локализовать как ощущение, то обычно ужас — это, конечно же, в животе, а страх чуть выше. Человек может это локализовать телесно. И если я боюсь, то я могу сказать, чего я боюсь. И вот здесь мы подходим к важной вещи. На этом этапе появляется возможность для интроекции. Потому что я не могу интроицировать, я не могу иметь дело с какими-то некритично усвоенными интроектами, если меня еще совсем нет, если я без ощущений. А здесь я уже появляюсь.
И тут есть интересная штука. Мы же это все называем прерываниями. Но если прерывание находится чуть впереди по энергии, по циклу контакта, перед тем, что мы сейчас проживаем, то оно является не прерыванием, а некоторым развитием. То есть некоторым продвижением по циклу контакта, адаптивным механизмом. Понятно, о чем я говорю? И, забегая немного вперед, скажу следующее. Здесь это не нарисовано. Здесь нарисован цикл контакта как модель, один цикл контакта. Но то, о чем Олеся спрашивала нас на предыдущем куске лекции, который Лилия читала, — что там же есть свой маленький цикл контакта, что это как матрешка, — да, это так. В этом секторе, в секторе насыщения потребности в безопасности, если говорить о хорошей форме проживания, человек проживает свой маленький цикл контакта, в котором есть начало, этот преконтакт, и есть серединная фаза, о которой мы еще будем говорить.
Какая задача решается в этой серединной фазе? Задача выхода из слияния. Я решаю такой вопрос: я хочу новое, я хочу заметить мир вокруг, и я боюсь заметить мир вокруг. Вот вчера мы это в сессии хорошо видели. Здесь энергии уже довольно много для этого начала. И я могу очень бояться заметить мир вокруг, одновременно хотеть и бояться, ходить туда-сюда. И тогда моим прерыванием будет что? Какое-то прерывание, когда я не совершаю действия. Это ретрофлексия. Иногда бывает жуткая путаница, потому что говорят: ретрофлексия — это же здесь, перед действием. Ну да, здесь. С точки зрения большого цикла контакта она будет вот здесь, внутри этого маленького цикла. Такая история. Поломать мозг немножко придется.
Теперь давайте смотреть дальше. Что происходит, если потребность в безопасности худо-бедно как-то удовлетворена? Она может быть удовлетворена. Хотя иногда клиент вообще, с большой шизоидной головой дракона, говоря языком Даниила Хломова, может всю жизнь насыщать именно ее как ключевую. Потому что травмы в этом месте — это травмы очень раннего детства. Когда у младенца сильно подорвана безопасность, когда материнская фигура или ее замещающая по разным причинам, часто от нее не зависящим, не дает насыщения этой потребности в безопасности, не очень замечает, не очень сенсорно чувствует, — бывают и другие, даже простые вещи, которые очень сильно это подрывают. И тогда вырастает личность, которая не очень хорошо ориентируется в предметном мире и не очень хорошо отделяет себя от мира. Тогда терапевтической задачей становится именно ориентировка, достраивание того куска, которого нет в опыте.
Если двинуться дальше, то можно взять в пример нашу группу. Допустим, вначале группа проживает потребность в безопасности. Вот начали мы вчера: вроде уже знаем друг друга, но есть новые люди. Даже если мы встретились и сто лет друг друга знаем, вначале все равно несколько замираем, потому что, знаете, мы знаем друг друга, но в рамках этой двухдневки это начало, и там небезопасно, непонятно, где я, где другие, что будет. И на примере нашей группы можно сказать, что эта потребность в безопасности была в какой-то мере насыщена. Мы даже видим, что новый человек пришел в группу, и вначале ему было очень сложно, и он отражал вот эти групповые процессы, связанные с небезопасностью. А потом что-то стало происходить, и это уже перестало быть самым главным. Насыщенная в рамках этого периода двух дней потребность в безопасности освободила место для выхода на сцену следующей потребности.
О чем эта следующая потребность? Название этой потребности и ее описание я бы все-таки назвала своим ноу-хау. Наверняка в мировой практике есть много специалистов, которые как-то это описывают, но здесь я говорю о следующем. Это потребность, которую я долго думала, как назвать, и в итоге оставила как потребность «я есть». Но Гриша в какой-то момент сказал, что это потребность бытийности. Мне очень понравилось, красиво прозвучало, и я теперь тоже это использую. Но здесь я оставила формулировку «я есть». И оказалось, что это очень мощная история. Вообще-то за этим «я есть» стоит очень мощное нечто.
Я знаю, что на интенсивах, когда я про это рассказываю, особенно если расскажешь на интенсиве или в группе, а потом участники делают капустник, они обязательно поют песни про это «я есть» и всячески это обыгрывают. Это очень цепляет. И в организациях это тоже ложится. Даже руководителям, которые вообще ни за что не хотят себя осознавать, чувства и так далее, тем не менее это оказывается понятным.
О чем здесь речь? Посмотрите на эти симпатичные фигурки. Вот это, наверное, Малыш и Карлсон. Малыш, которого куда-то уводит темная фигура, может быть, обратно назад. А он уже есть здесь. А вот это я, с разрешения, конечно, стащила у своего сына. Это была его аватарка. Сейчас у него другая. Я увидела у него в WhatsApp аватарку: там изображен котик. Этот котик одновременно через небо выглядывает. То есть он и котик, и бог. По крайней мере, я так это увидела. И он смотрит, а рядом написано: Excuse me, «извините». То есть он появляется, это вот про «я есть». Он появляется и извиняется. И все-таки выбирает быть. Когда я это увидела, я сказала: «Степ, можно я у тебя это стащу?» Он сказал: «Да». А сейчас он уже сам говорит: «Мам, можно я твой цикл контакта сфотографирую? Я на втором или третьем курсе социальной психологии учусь, ребятам в тренингах объясняю, как надо». Я говорю: «Ну попробуй». В общем, вот такой здесь появляющийся котик.
Речь идет о потребности, которая выходит на сцену, условно эволюционно, очень ярко, по крайней мере, становится видна где-то в районе полутора-двух лет. Это потребность в проявленности, в том, чтобы быть, распространяться. Это потребность в творчестве. И в том, чтобы быть безусловно принятым миром. Но это не просто про принятие, а именно про активное распространение любым способом и про то, что мир меня принимает. И, как вы понимаете, те, кто здесь родители, знают это и с другой стороны: как невероятно сложно эту потребность не фрустрировать, когда ребенку еще все небезопасно, когда он едва не сует пальцы в розетку и так далее. Конечно, она фрустрируется естественным образом, потому что регуляторные механизмы в обществе работают так, что вообще-то стыд и вина — это изначально регуляторные механизмы, и они полезны. Поэтому эта потребность у всех нас фрустрирована. Но я вам скажу, что у нынешнего поколения, особенно у детей психоаналитизированных родителей, она фрустрирована гораздо меньше, чем у нашего поколения.
Речь идет о том, что, когда ребенок выходит в мир семьи, возникает очень важная разница между разными способами его предъявления миру. Одно дело, когда трехлетнему ребенку говорят: «Ну что, Сонечка, прочти стихотворение». Сонечка становится на стол, читает стишок, и дальше очень важно, что происходит с этим ее проявлением. Потому что потребность «я есть» — это не просто про то, чтобы что-то сделать, а про то, чтобы быть увиденной, принятой в своем проявлении. И если в ответ на это проявление есть живой отклик, место, интерес, радость, то это поддерживает бытийность. А если в ответ есть оценка, стыжение, обесценивание, если ребенку как бы сообщают: «Ты не так, не вовремя, не туда, не настолько хороша», — тогда внизу, в преисподней этого сектора, возникает стыд.
И вот здесь уже другая телесность. Если в ужасе хочется сжаться совсем, исчезнуть, то в стыде тоже хочется сжаться, но это другое переживание. Это тоже, наверное, и ужас, и стыд вместе, если механически их не отделять друг от друга. Но все равно человек, у которого ведущим переживанием является стыд, телесно будет отличаться от человека в ужасе. Если ужас — это где-то здесь, внизу, в животе, то стыд выше. И там есть тепло, жар. Здесь есть некая жизнь, но другого рода. Эта телесная жизнь есть, но все равно это преисподняя, потому что это тоже может крутиться до бесконечности.
Если говорить дальше про прерывание интроекции, то если это прерывание находится здесь, впереди, то оно может быть адаптивным механизмом. То есть впереди по циклу контакта это уже не обязательно прерывание в патологическом смысле, а может быть состояние, способ продвижения. Когда я в ужасе, это одно. А когда я уже могу назвать, что со мной происходит, когда я уже могу что-то взять из мира, как-то это усвоить, — это уже про интроекцию как про следующий шаг. Хоть назовите это состоянием, хоть назовите механизмом, но смысл в том, что здесь начинается движение из аффективной преисподней в сторону контакта.
Если говорить про прерывание интроекции, то важно, где именно это прерывание происходит. Если оно происходит впереди, это может быть адаптивный механизм. А если я уже иду дальше, то здесь появляется возможность обнаружить свои чувства. Когда я есть, когда я есть в этом мире, тогда возвращение к интроектам, даже если оно выглядит позитивно, уже является шагом назад. В каком-то смысле эта черная фигура ведет малыша обратно к тому, что «должен» и «надо». Поэтому, если в сессии уже есть начало чувственного проявления и человек к этому готов, то заворачивать его обратно — это шаг назад, возвращение к интроектам.
Здесь тоже все решается, и поток уже несет человека по циклу контакта, желающего быть, в стыд. А когда он выплывает оттуда, то по лесенке возвращается обратно. И здесь возникает вопрос: какое может быть контактное переживание, в котором есть стыд, но не такой острый, не токсичный? Это смущение. Именно про это здесь и идет речь. Потому что, если у меня есть смущение, я замечаю, что вокруг, замечаю себя и могу сказать: «Я смущаюсь перед вами». А если я в стыде, особенно если этот стыд токсичный, я иногда даже не могу осознать, что со мной. Я просто замерла, и, может быть, у меня даже щеки не горят. В этом есть разница.
Если я в смущении, то, конечно, я могу сказать, с чего я смущаюсь и куда я при этом хочу. То есть я хочу быть предъявленной миру, и я смущаюсь быть предъявленной этому миру. Тогда можно исследовать, почему, какая фигура из прошлого возникает, что именно поднимается. И здесь возникает тема: задавать ли клиенту вопрос о том, чего он хочет в сессии. Да, задавать, чтобы обозначать ответственность. Но на раннем этапе это бесполезно. Потому что тот, кто хочет, — это человек, который что-то чувствует. Если он пока не очень чувствует, а только разбирается, я это или не я, он не может сказать, чего реально хочет. А вот когда чувства появились, когда они исследованы, тогда человек действительно может сказать, чего он хочет.
Тогда здесь тоже есть свой небольшой, а может быть и большой, на всю жизнь, цикл контакта, когда человек делает выбор: я хочу быть, я хочу звучать, я хочу размещаться в этом мире. И да, мир разный, я знаю, что он разный. Я знаю, что с детства меня могли не принимать и так далее. Но я, как взрослый человек, в терапии, в лице моего терапевта, который видит меня все время, что бы ни происходило, получаю подтверждение своей бытийности. Он подтверждает меня. И тогда я постепенно восполняю этот свой провал, эту провальную потребность и становлюсь все более живучей.
Эта серединная фаза цикла контакта тоже есть, но она уже разворачивается вокруг другой темы. Если говорить, например, про супервизию, я это использую в обучении супервизоров, когда сама даю супервизию. Почему это для меня так важно? Потому что человек, который впервые вышел работать с клиентом, если его спросить, чего он хочет, — ничего он не хочет. Он хочет только, чтобы его ужас немного был назван: есть он или нет, есть ли я, что это было, назовите это. И уже это для него является терапевтическим супервизионным опытом. А человек, который уже работает и который свое «я есть» обнаружил, находится в другом месте. Там мы встречаемся уже и с его стыдом, и с желанием проявленности, и тогда супервизия строится иначе.
Когда я работаю с группами или с командами, это тоже очень важная история. Если говорить, например, о работе со стартапами, там есть важная тема — тот рывок, который делает команда в начале, с романтическим видением будущего, этот творческий импульс. Когда мы отматываем назад и видим, что, например, на заводе что-то не в порядке в командном процессе, мы, как правило, смотрим в это «я есть» каждого члена команды и в целом на команду. И оказывается, что этот этап был пройден не очень хорошо. Не было свободного волеизъявления, энергии, идей. А проходить его очень важно именно так.
Открывают новый ресторан — важно, чтобы было видение. Есть видение у владельца, а есть видение у персонала. Важно, чтобы они его разделили. Тогда возникает очень мощный прорыв и возможность. И часто мы прямо это и делаем: возвращаемся к этому месту, разделяем это видение и даем людям возможность проявиться.
На группе происходит то же самое. Определенным образом устроен процесс на нашей группе. Почему у нас такой долгий шеринг, а на следующий день вообще нет шеринга? Потому что так устроен процесс. Если в группе каждый человек прожил свою проявленность, получил внимание, прошел эту потребность, насытил ее, получил внимание тренеров и группы в своей проявленности, тогда дальше все идет иначе. Ему легче заниматься следующим. Тогда действия, направленные на терапевтические сессии и на все остальное, пойдут уже на другой энергии. А если этого не произошло, все будет обратно скатываться, и сессии будут снова и снова про переживание ужаса и так далее.
Когда человек все-таки решает быть или не быть, выбирает быть в этом мире и проявляться, ему вообще-то нужно сто процентов времени и внимания. Поэтому иногда в группе, если пустить ее жить спонтанно, возникают стычки, конкуренция и все прочее. Потому что каждому нужно проявиться на сто процентов. Это как в полтора-два года: это мое стопроцентное время, и чтобы все еще похлопали. И это нужно каждому, включая тренера, хотя тренеры с этим как-то иногда справляются, не всегда.
Если тем не менее каким-то образом, плохо или хорошо, в рамках цикла контакта, длиной, допустим, в нашу двухдневную группу, эта потребность насыщена, если я как-то обнаружен и все заметили, увидели, что я хочу быть и проявляться, тогда у меня освобождается некоторый слот. Во-первых, я могу понять, чего я хочу дальше, но уже по-настоящему, если я что-то чувствую, куда я устремляюсь. И у меня освобождается пространство для того, чтобы что-то впустить в себя.
Если говорить про прерывание, то здесь это разворачивается иначе. И тут вспоминаются жители города Глупого у Салтыкова-Щедрина: сидели они и думали, как же сделать так, чтобы жить хорошо и счастливо, ничего при этом не меняя. Это, в общем, желание всех нормальных людей, кроме, может быть, маньяков, которые только устремляются вперед и выше. И это вполне реализуемая история. Если мы с клиентом по-честному проходим и желание идти туда, и желание вернуться обратно, и понимаем, что любой процесс устроен именно так, то в результате у человека происходит интеграция. Возникает какое-то другое содержание. Не одна сила побеждает и не другая, а появляется нечто третье.
Тогда происходит следующее. На этапе мобилизации, когда очень много энергии, сопротивление тоже очень велико. В Гештальте мы считаем сопротивление очень позитивным процессом, потому что в сопротивлении есть энергия и потенциал человека двигаться. Студент помотался в этом, иногда это начали называть «тяни-толкай», и в результате совершил некоторый выбор. Но здесь есть и своя ретрофлексия. Есть прекрасные люди-невротики, все мы немного или много такие, которые вообще-то живые, умеют шикарно говорить о чувствах, и даже с безопасностью у них худо-бедно все в порядке. Но в этом месте — «хочу туда, хочу, чтобы ничего не менялось» — они могут находиться бесконечно. И это уже не просто фрустрация, а особая история. Они живенькие, а действия не совершают. Тем не менее, если этому уделить много внимания, в результате можно сделать выбор и совершить некоторые действия.
Если говорить о мини-варианте на каждой сессии, это может быть большое действие, а может быть маленький мини-эксперимент. В контакт сели — и так далее. И тогда возникает какое-то новое качество. Человек обнаруживает себя в другом состоянии. Это и есть действие.
Что здесь находится в фоне? Я понимаю, что вы уже устали. Еще бы, слушать такой объем интроекта. Но мы же вас подготовили: до этого все-таки немного оживили пространство, чтобы там освободилось место для обмена. Я, по крайней мере, на это надеюсь. И что же здесь в фоне? Одиночество. Точно. Куда падают люди? В одиночество. Страх одиночества, страх отвержения — это базовые иррациональные страхи. Страх поглощения — тоже. Почему не вступать в этот обмен? Потому что в преисподней много всяких опасений. А вдруг новая информация так меня поглотит, что я вообще потеряю себя? Только что обнаруженное «я есть» будет утеряно. А вдруг меня вообще отвергнут? Вот я пришел к миру, такой прекрасный, а они скажут: «Да пошла ты, не нужно». И я помню, что так со мной уже делали. И за каким тогда фигом я еще раз буду пытаться?
Но любой живой человек, собственно, для этого и живет эту жизнь — чтобы все равно пробовать прорываться к живому, друг к другу, к себе. И дальше у нас на сцену выходит последняя потребность. Не вообще последняя, а последняя в моей описательной системе. Это потребность в признании. То, о чем мы говорили после Лениного доклада.
Что здесь находится в фоне? Мы знаем, что эта часть связана с принятием, с ассимиляцией опыта. Нечто произошло, и мы это присваиваем. Мы уже говорили о том, что в нашем нарциссическом мире на это как будто нет времени: побежали дальше. Я много работала с организациями, с командами, и я их просто учу элементарно — отметить и чуть поговорить. Потому что очень часто бывает так: прошла какая-то группа, выезд, все на ходу, давайте шампусик — и помчались. И я очень часто говорю: нет, когда я здесь, мы так делать не будем. Шампанское мы будем пить, но сначала немного поговорим. Вы уж меня извините, это тоже часть моей работы. На это обычно отвечают: «Ну давай, давай быстрее». Я говорю: «Постараюсь побыстрее».
И дальше речь идет о том, чтобы присвоить этот опыт. Вернуться в начало, вспомнить, с чего мы стартовали. Это и есть работа с командой, да и вообще с любым процессом. Посмотреть, какие были ожидания, в том числе романтические. Посмотреть, что из них осуществилось, а что нет. Что было хорошее, что не очень. А что возникло такого, чего мы вообще не ожидали, и это оказался приятный бонус, артефакт. Всем этим важно заняться именно здесь. И только тогда я выхожу довольная, удовлетворенная и знаю, что это все — я. Это присвоенный мной опыт.
Потому что любой процесс изменения, а цикл контакта его хорошо описывает, предполагает следующее. В начале, когда я только вступаю на этот путь, я еще помню, какая я, что я и кто я. Начинаю терапию — пошла, допустим, Света на терапию. Она знает, какая она, что надо и как все устроено. Ну, типа знает. А дальше, чтобы изменения произошли, нужно на время потерять ощущение своей идентичности. Для этого и нужен терапевт, стабильное время, ритуалы, то, что я прихожу и так далее. А здесь, в конце, эту идентичность нужно собрать обратно. И если я обратно собралась, то я уже какая-то другая. И еще что-то приросло. Не будем сильно переходить на личности: чего там у кого приросло, вы сами знаете по своей терапии. Что-то убывает, потом что-то прибывает. И вы становитесь другими.
Дальше в фоне здесь находится преисподний ужас потерять контроль, который мешает ассимиляции опыта. Мы говорили об эготизме — эготизм вместо ассимиляции опыта. И еще буквально пару слов. Этот ужас потерять контроль — видите, по водопаду тоже летит человечек, а обратно по лестнице с трудом возвращается Соня. И все равно идет к коллегам и говорит, или ждет, чтобы все-таки как-то было оценено то, что она сделала.
Если говорить эволюционно, о том, как это происходит в детстве, то в пять лет ребенку точно важно получить признание по заслугам. Сколотил табуретку — отец говорит: «Молодец, круто, пацан, ну все, настоящий». А потом уже добавляет: «Только смотри, здесь ножки не очень ровные, давай мы с тобой это поправим». Девочка сшила платье кукле — или сделала что-то другое, неважно. Очень часто эти потребности путаются одна с другой, с потребностью «я есть». Иногда люди строят бизнесы, а то и всю жизнь, исходя из этого смешения. Они думают, что хотят одного, а на самом деле хотят другого. И мы часто со всем этим тоже разбираемся.
На этом можно было бы завершать. И здесь важно еще одно различение. Можно обнаружить, что это все-таки не ужас, не «ужас-ужас-ужас», не стыдобища, не «позор, провалюсь», а некоторое смущение. И тогда мы это проживаем, разделяем на разные переживания. Почему мы всегда говорим, что злость — это конечное переживание границы? Нас всегда интересует, что было перед злостью, что там происходило. Когда я переживаю стыд, я действительно могу из-за этого взорваться. Но гораздо более важным терапевтическим ходом бывает попробовать посмотреть в глаза тому человеку, перед которым я испытываю стыд. То есть не контактировать через что-то промежуточное, не уходить от обмена с ним, а выдержать этот контакт.
И тогда становится видно, что что-то уже прожито, а дальше я хочу остаться в слиянии с этим опытом.
