Концепция терапевтического сообщества: вариации и перипетии
THE CONCEPT OF THE THERAPEUTIC COMMUNITY: VARIATIONS AND VICISSITUDES
Когда вы оказали мне честь, пригласив прочитать эту первую Мемориальную лекцию имени С. Х. Фоулкса, я без колебаний принял приглашение. Я знал Майкла Фоулкса более 30 лет и решил, что мне будет простительно позволить себе некоторые воспоминания, вызванные памятью о нём; но не столько о нём самом, сколько о первых годах, когда мы работали вместе, вместе ели и много разговаривали, прежде чем наши пути разошлись, хотя мы остались друзьями.
Название было предложено мной импульсивно, и я не стану строго ограничиваться им. Превратности имели место как до, так и после рождения концепции; вариации появились позже. Я также должен прояснить, что, хотя эта лекция посвящена памяти Майкла Фоулкса, она не столько о нём.
*
В 1940 году, когда Британия боролась за само выживание, солдат-пехотинец, страдавший фобией, был направлен военным врачом к психиатру по просьбе командира роты. Психиатр сообщил в ответ следующее: «Этого солдата следует освободить от обращения с винтовкой, разрешить ему носить домашние тапочки и поручать ему обязанности в радиусе двух миль от его дома в Брэдфорде».
Это стремление ставить пациента на первое место, превыше всего остального («больной, всегда больной»), принадлежит к медицинской традиции, которую все мы надеемся обнаружить у своих врачей, когда болеем, и именно в рамках этой традиции были проведены великие исследования органов человека, его телесных систем и их патологии. Эта медицинская модель принесла человечеству огромную пользу, и было бы глупо не ценить её и не следовать ей всегда. Но мы должны также учитывать её ограничения. Мой пример показывает, что она иногда может быть неуместной до смешного и даже вредной для благополучия товарищей пациента и для его собственного достоинства. Трудно без улыбки представить себе солдата, который вносит вклад в отчаянные военные усилия, маршируя по пригороду Брэдфорда в домашних тапочках и без винтовки. Наш психиатр был смешон, но только потому, что он получил неполное образование: его научили мыслить лишь в категориях системы одного порядка — индивида, — и потому он был неспособен учитывать другие уровни человеческих систем. Ему помогло бы даже поверхностное знакомство с общей теорией систем.
Каждого индивида можно рассматривать как систему взаимодействующих подсистем — таких как кровеносная, мышечная или дыхательная системы; при телесном заболевании задача диагностики состоит в том, чтобы определить, какая из подсистем нарушена и нуждается в лечении. Однако индивид представляет собой нечто большее, чем сумма его частей, и, по сути, любая человеческая система представляет собой нечто большее, чем сумма её частей. Это объясняется тем, что человеческие системы и их подсистемы находятся в активном взаимодействии друг с другом и сложным образом динамически реагируют, создавая более крупные системы, будь то сердечная система, целостная система человека, семейная система или больничная система. В каждом случае понимания системы нельзя достичь путём последовательного изучения её изолированных частей.
Таким образом, каждую человеческую систему, какой бы сложной она ни была, можно рассматривать саму по себе или как взаимодействующий элемент системы более высокого порядка, которую, в свою очередь, можно изучать как целое, но которая сама будет элементом системы ещё более высокого порядка. В иерархии систем каждый уровень подсистем, систем и систем более высокого порядка имеет собственную правомерность, собственные уникальные законы, динамику и патологию и предъявляет нам собственные требования к особым понятиям, разработанным специально для данного уровня. Выбрав для изучения одну систему — скажем, индивида или рабочую группу, — мы должны ясно понимать, что её нельзя будет ни хорошо понять, ни эффективно лечить с помощью методов или представлений, полученных в результате работы с системами другого порядка в этой иерархии. Специалист по почечной системе не становится вследствие этого готовым лечить несчастье человека как целого, как и психоаналитик не становится автоматически готовым лечить семью, а семейный терапевт — рабочий коллектив с нарушениями; и, если обратиться в обратном направлении, социальный антрополог не становится автоматически готовым понять природу отдельного человека. Каждый специалист компетентен только на своём уровне системы.
Очевидно, что иногда расстройство внутри одной системы вторично нарушает функционирование одной или нескольких систем, с которыми она динамически связана, — возможно, более низкого, того же или более высокого порядка. Поэтому при диагностике нам необходимо отличать нарушения, возникающие внутри системы, от тех, которые являются лишь реакцией на напряжение, создаваемое другими связанными с ней системами, а также уметь точно локализовать наш диагноз на соответствующем уровне систем и в ключевой системе этого уровня. Если выразиться более по-человечески, расстройство человека может быть обусловлено обстоятельствами внутри него самого, либо его расстройство может быть по существу реакцией на расстройство другого человека — скажем, его жены. Его собственное расстройство, будь оно внутренним или реактивным, может создавать напряжение только для него самого, а может затрагивать и других членов семьи. Он может также создавать напряжение для системы более высокого порядка — скажем, для своих работодателей — или испытывать напряжение с её стороны. И так далее. У нашего солдата-невротика имелось расстройство внутри него самого как системы, и это привело к тому, что он испытывал дополнительное напряжение из-за своих отношений внутри системы более высокого порядка. Наш психиатр предложил изменить только последнюю, нравится ей это или нет, в интересах своего пациента. Отсюда тапочки и отсутствие винтовки. Однако он был совершенно слеп к непереносимому напряжению в системе более высокого порядка, которое создавала болезнь этого солдата и которое выразилось в том, что командир роты направил его к психиатру. Более того, он предложил системе более высокого порядка принять на себя ещё большее напряжение и изменить свои цели, связанные с жизнью и смертью, чтобы приспособиться к его пациенту. Как вы можете себе представить, это предложение армии изменить свои цели было отклонено, а солдат был уволен из армии, несомненно, к общему удовлетворению.
В научной иерархии человеческих систем ни одна из них не имеет особых преимуществ перед другой. Каждая имеет собственное право на признание. Но, чтобы делать ясные и надлежащие наблюдения о человеческом страдании, нам необходимо некоторое понимание различных порядков систем, а также инструменты наблюдения, понятия и средства вмешательства, специфичные и подходящие для каждого порядка; и теперь мы можем избежать бесплодных предвзятых суждений и возвышенных обобщений об исключительной значимости одной конкретной, предпочитаемой системы для любого вида страдания. И мы могли бы научиться различать и ценить, а также перестать проповедовать о превосходстве или неполноценности, например, индивидуального лечения либо супружеского, семейного, группового или социального лечения в различных обстоятельствах. Мы действительно можем взрастить надежду на то, что будем уважать каждый уровень диагностики и лечения за то, что он может и чего не может дать, и решать, когда один уровень лечения будет более подходящим, чем другой, в данной ситуации. Но если мы способны ставить диагнозы только на одном уровне, то у нас будет лишь один заряд в запасе и одно автоматически назначаемое лечение независимо от того, в чём состоит человеческая беда.
Мой случай из армейской жизни относился к 1940 году и касался неуклонного применения медицинской модели, с которой все врачи приходили в армию. Но мы учились. К 1945 году среди армейских психиатров было мало тех, кто мыслил исключительно в терминах личностных систем, даже среди работавших только в госпиталях. Многие психиатры теперь мыслили, правда несколько сбивчиво, в терминах систем низшего и высшего порядка, хотя и не употребляли этих слов. Все психиатры, работавшие с подразделениями в полевых условиях, знали об одних батальонах, где индивидуальные срывы были обычным явлением, и о других, где они случались редко. Некоторые психиатры, и я был одним из них, пытались выяснить, чем объяснялось это различие, и начали мыслить в категориях более крупных социальных целостностей, признавать своеобразие каждой из них и изучать, каким образом системы управления в различных батальонах повышали, поддерживали или подрывали боевой дух батальонов как единого целого, а также психическое здоровье составлявших их людей. Нам были легко доступны такие данные, как число обращений в медпункт, самовольных отлучек, случаев пьянства, мелких нарушений дисциплины, серьёзных воинских правонарушений, венерических заболеваний, срывов и различных психосоматических заболеваний. Было нетрудно заметить, что эти показатели повышались и понижались более или менее одновременно и в совокупности служили надёжными показателями боевого духа подразделения. Кроме того, можно было получить компетентные суждения на разных уровнях о том, какие подразделения находятся в плохом состоянии. В полевых условиях встречались хорошо управляемые подразделения с высоким коллективным боевым духом, в которых продолжало служить значительное число людей с явными индивидуальными срывами: они отказывались обращаться за медицинской помощью и продолжали эффективно нести службу; встречались и другие подразделения, образовывавшие неблагополучное и неэффективное целое, в котором были широко распространены реактивные страдания, жалобы, правонарушения и психосоматические расстройства даже среди людей, прежде отличавшихся устойчивым здоровьем. Уже одни эти факты выявляли ограниченность медицинской модели индивидуального заболевания и индивидуального лечения, и почти все полевые психиатры дополнили заботу об отдельном человеке заботой о различных социальных системах армии. Это был новый мир. Факты были налицо, потребность в помощи была неотложной, а мы, врачи, были плохо подготовлены к решению этих проблем. Социальная наука находилась в зачаточном состоянии — следовало ли тогда психиатрии стать в большей степени социальной и в меньшей степени медицинской? Нам не хватало знаний, но мы были готовы учиться. Понятие социальных систем ещё предстояло разработать, и нам приходилось довольствоваться такими расплывчатыми представлениями, как социальные целостности, групповой боевой дух, социальный климат и коллективная идентичность, хотя нам очень помогали концепции, которыми щедро делились социальные психологи, такие как Эрик Трист, а позднее и социальные антропологи, такие как Адам Кёрл.
Я работал главным образом с общими фантазиями пехотинцев, и вскоре появилась возможность задать вопросы, один из которых имеет отношение к настоящему случаю. Что именно в различных батальонах определяло, способствовали они укреплению здоровья входивших в их состав людей или нет? Это не имело никакого отношения ни к социальной структуре, ни к ширине или высоте административной иерархии. Во всех подразделениях они неизбежно были одинаковыми. Это также не имело никакого отношения к ролям: они, как и связанные с ними полномочия и обязанности, были точно и недвусмысленно определены армией и были одинаковыми в каждом батальоне. Не имело это отношения и к ролевым отношениям: они тоже были установлены. Таким образом, ни тип социальной иерархии, ни жёсткость ролей, ни ролевые отношения не объясняли, почему тот или иной батальон был терапевтическим или антитерапевтическим. По-видимому, дело было в чём-то одновременно более неопределённом и более важном, чем всё это; этим была культура, человеческие обычаи, в соответствии с которыми действовали системы, качество человеческих отношений внутри социальной структуры. Они сильно различались и, очевидно, определяли различия в их воздействии на людей в разных подразделениях. К этому вопросу о культуре я вернусь позже.
Наши довольно расплывчатые понятия, такие как групповой моральный дух и групповая динамика, относились к системам более высокого порядка, и этот переход к иной системе был новым и далеко не лёгким для нас, врачей. Сегодня трудно вспомнить, что в то время он требовал значительных и непростых концептуальных сдвигов в психиатрии, которая до тех пор не обращала внимания на группы, рассматривая их лишь как сумму индивидуальных состояний. Не все психиатры смогли совершить эти концептуальные сдвиги, но те, кому это удалось, были вознаграждены новой захватывающей точкой зрения — возможностью социальной психиатрии, занимающейся изучением и лечением социальных общностей и их воздействия на индивидов как на их подсистемы. Эта точка зрения не требовала отказа от интереса к внутренней жизни индивидов; скорее, она привела к появлению дополнительного, нового крупного направления интереса у тех, кто уже придерживался психоаналитического подхода к внутренней жизни человека. Но это произошло не внезапно. Оно постепенно выросло из неотложных требований ситуации и фактов, обнаружившихся в новой области, открывшейся перед нами. В армии об индивиде заботились, его обучали и высоко ценили, но лишь как участника достижения групповых целей, и ради выживания его группы в целом он должен был подвергаться риску, возможно, даже риску потерять жизнь. Существовали также экономические причины, побуждавшие психиатров признать существование групп. Солдат было много, а психиатров мало. Кроме того, существование групп было невозможно игнорировать, и оно постоянно давало о себе знать: отделения, взводы, батареи, эскадроны, роты и так далее. Каждый человек принадлежал к группе и отчасти черпал в ней свою идентичность. Каждый раз, когда психиатр принимал отдельного человека, он знал — если только его взгляд не был ограничен, как у психиатра 1940 года из моего анекдота, — что перед ним член группы, обладающей особыми навыками и целью. Неудивительно, что под давлением таких фактов разные психиатры начали наблюдать группы, размышлять о них и экспериментировать с ними, а также хвататься за скудные имевшиеся знания о группах. В клинической области малоизвестный иностранный психоаналитик Майкл Фоулкс, которого теперь выделяют как довоенного первопроходца в области лечения в малых группах, был направлен в госпиталь Нортфилд, получил звание майора и все необходимые возможности для применения и развития своих исследований бессознательной жизни групп и для преподавания. Джошуа Бирер некоторое время занимался аналогичной работой в Нортфилде. Были и другие, занимавшиеся различной неклинической работой с группами. Выдающийся психоаналитик Джон Рикман начал интересоваться бессознательным функционированием групп десятилетиями ранее, на собраниях Общества друзей, проходивших без руководителя, и ещё во время революции 1918 года изучал воздействие систем групповой дисциплины в русской деревне. Знакомый с психоаналитическими работами Триганта Барроу о групповой терапии, относящимися к 1920-м годам, он приобрёл огромный опыт в изучении и разрешении бессознательных напряжений в ходе деятельности малых групп без руководителя и групповых дискуссий, разработанных для отбора офицеров его выдающимся учеником-психоаналитиком Уилфредом Бионом. Рикман щедро делился знаниями с другими и вдохновлял их, особенно ту небольшую группу сотрудников, которые после войны основали Тавистокский институт человеческих отношений и стали заниматься прикладным психоанализом. Генри Дикс изучал психологические основы вермахта и нацистской культуры; Джон Келнар позднее провёл аналогичную, хотя и менее масштабную работу, посвящённую японцам. А. Т. М. Уилсон занялся исследованием операций применительно к проблемам, возникавшим в полевых условиях, а затем блестяще разработал и возглавил действовавшую по всей стране сеть подразделений, служивших переходными сообществами, с изобретательностью используя малые группы для повторного приобщения к культуре тридцати тысяч социально дезадаптированных военнослужащих — вернувшихся военнопленных. Всем участникам быстро стало ясно, что для эффективной работы в исключительно неотложных условиях войны нам необходимо более глубокое понимание бессознательных мотивов, фантазий и потребности в объекте как в группах, так и у отдельных людей, и мы в значительной мере опирались на психоаналитическую мысль и даже развивали её. Мы должны были действовать практически, а как позднее заметил Дж. Д. Сазерленд, нет ничего более практичного, чем хорошая теория. Он и ещё около двух десятков человек участвовали в этом переходе к социальной психиатрии просто потому, что была работа, которую необходимо было выполнить, но я упомяну лишь ещё нескольких. Сам Сазерленд вдумчиво и интенсивно работал вместе с Фергюсоном Роджером с малыми группами при отборе офицеров; а Х. Э. Бриджер, математик и специалист в области образования, имевший опыт командования в полевых условиях, энергично работал военным наблюдателем групп при отборе офицеров. Он был направлен в Нортфилд в 1945 году после Фоулкса и примерно в то же время, что и я. К 1945 году за пределами армии британская психиатрия продолжала, как и сегодня, должным образом следовать медицинской модели и оставалась в основном не затронутой интересом к человеческим системам более высокого порядка или бессознательной жизни человека. Но было и несколько единомышленников. Т. П. Рис из психиатрической больницы Уорлингем-Парк искал социально ориентированный подход, который позволил бы свести к минимуму антитерапевтическое воздействие больничной жизни и максимально использовать её терапевтический потенциал. Майор Эллиот Жак, психиатр канадской армии, стремился объединить свои идеи и своё будущее с нашими. Максвелл Джонс, гражданский специалист, которого в больнице скорой помощи Милл-Хилл буквально наводнили пациенты с неврозами, экспериментировал с психодраматическим изображением индивидуальных проблем отдельных пациентов с последующим обсуждением этих проблем в большой группе. А в центре движения стоял Рональд Харгривз, блестящий и изобретательный вдохновитель и военный администратор этой психиатрии более высокого порядка.
Кстати, большинство из шестнадцати упомянутых мной людей Генри Дикс называл «членами Невидимой коллегии». Четверо умерли, пятеро впоследствии возглавили институты, занимавшиеся вопросами групп, семеро заняли профессорские кафедры психиатрии или смежной общественной науки, а восемь были или стали психоаналитиками.
Но теперь перейдём к Нортфилду, где возникла концепция терапевтического сообщества. Это был крупный военный психиатрический госпиталь в Бирмингеме, которым, когда я туда прибыл, командовал кадровый полковник медицинской службы, не являвшийся психиатром. Административный персонал, писари, санитары, повара, часовые, преподаватели, инструкторы по физической подготовке, казначей, интендант — все они были военнослужащими различных званий, тогда как главная медсестра и её медсёстры, будучи армейскими медицинскими сёстрами, имели офицерские звания. Меня направили туда в начале 1945 года, когда наши армии стояли у ворот Германии и наконец стало ясно, что война закончится нашей победой. Мой соответствующий армейский опыт включал изучение морального духа и дисциплины групп во время боевых действий, особенно пехоты в Западной пустыне, и у меня был опыт организации систем оказания помощи при психических срывах в британской и канадской армиях во время боёв в Западной Европе. Мне было поручено содействовать развитию групповых исследований в Нортфилде и возглавить одно из двух подразделений госпиталя. Социальная структура моего подразделения была чёткой. Как подполковник я отвечал перед командиром, имевшим звание полковника, не только за лечение пациентов в целом, но и за поддержание и руководство моральным духом, дисциплиной и работой всех — пациентов и персонала — в моём подразделении. У меня было несколько майоров — старших психиатров, — которые, в свою очередь, таким же образом отвечали передо мной за своих медицинских офицеров, сестринский персонал и рядовых, а также за пациентов, а их капитаны и лейтенанты, в свою очередь, отвечали перед ними. Каждый майор ведал одной или двумя палатами, а медсёстры были включены в военную иерархию и подчинялись ему. Пациенты его палат подчинялись ему через своих медицинских офицеров. Все надлежащим образом отдавали друг другу честь, хотя порой не так, чтобы этим мог гордиться гвардейский старшина, особенно когда честь отдавали или отвечали на неё такие необычные военнослужащие, как майор Фоулкс. Внутри этой чёткой иерархии, как и во всех воинских подразделениях, офицеры и солдаты были также людьми и, разумеется, в разной степени испытывали друг к другу симпатию или неприязнь. Иерархия была нерушимым упорядоченным вместилищем, имевшим главной целью лечение, а происходившее в нём было человеческой жизнью — отчасти психотической, в значительной мере тяжело невротической, — которую можно было различным образом стимулировать, получать от неё удовольствие, терпеть, дисциплинировать или лечить. Когда я туда прибыл, я обнаружил обычное для госпиталя представление о том, что весь персонал совершенно здоров и, если кто-то своевольничает, его следует принудить к повиновению, отчитать или подвергнуть дисциплинарному взысканию; а все пациенты совершенно больны и, если они своевольничают, их следует терпеть, как если бы они не были настоящими людьми, и лечить милосердием, лекарствами или психотерапией, — то есть социальное расщепление и проекция здоровья и болезни были частью социального порядка. Групповое лечение было широко распространено, основывалось на учении Фоулкса и было им вдохновлено.
Среди пациентов было много случаев недисциплинированности. Их психиатры терпимо относились к этому и оправдывали это болезнью, но мой командир, не являвшийся психиатром, и подчинённый ему военный персонал по всему госпиталю, не имевший отношения к психиатрии, были отнюдь не довольны терпимостью психиатров и добивались того, чтобы солдат, которые напивались, уходили ночью, проявляли жестокость или неподчинение либо содержали свои палаты в беспорядке, привлекали к дисциплинарной ответственности и направляли на разбор к командиру. Почти каждое утро у меня возникали трудности с моим вышестоящим командиром из-за таких случаев. Трудности возникали у меня и с подчинёнными мне офицерами, которые решительно противились моей мысли о том, что им тоже следует изучать недисциплинированность как психосоциальную проблему. Они же предпочитали терпимо относиться к ней и изучать её только на более низком уровне системы — на уровне индивидуальной патологии, которую они лечили индивидуально и в малых группах. Как старший врач я должен был защищать пациентов от нечуткого образа мыслей военных, чтобы мои психиатры могли продолжать свою важную терапевтическую работу. После нескольких недель такой тяжёлой борьбы я начал чувствовать, что все судят обо мне неверно, и стал раздражительным.
Затем я услышал, что моему прибытию предшествовало нарушение в системе больницы более высокого порядка. С ним справились с помощью дисциплинарных мер и замяли его как позорное, но не изучили как внутрисистемную проблему; однако, узнав о нём, я понял и потребность моего командира в том, чтобы я обеспечил более строгую дисциплину, и презрение моих психиатров к простым администраторам. Я рассказываю об этом сейчас, поскольку это уже не болезненный предмет гнева и скандала, а интересное событие, из которого следует извлечь урок, важный для концепции терапевтического сообщества.
Первый Нортфилдский эксперимент уже был проведён Бионом, и о нём было сообщено в журнале «Ланцет». Столкнувшись с целым отделением солдат, страдавших невротическими расстройствами и отличавшихся, с армейской точки зрения, неряшливостью, недисциплинированностью, праздностью и нечистоплотностью, не укладывавшимися в медицинскую модель болезни, Бион рассматривал их поведение не как результат множества индивидуальных заболеваний, а как сговор группы, отвечавший требованиям персонала больницы, согласно которым персонал должен быть здоровым и самодисциплинированным, а пациенты — больными и неорганизованными. На ежедневном построении отделения он сказал своим пациентам-солдатам, что они ему надоели, и отныне отказался брать на себя ответственность за заботу о них, лечение или дисциплинарное исправление их нарушающего порядок поведения, которое принадлежало им, а не ему и было создано ими, а не им. Он не будет их наказывать, но больше не будет посещать ни их самих, ни их отделение. Каждое утро он будет доступен для беседы в своём кабинете, но только для солдат, которые явятся чистыми и одетыми надлежащим образом. В последующие недели они подвергли его решимость серьёзному испытанию. Отделение погрязло в грязи, постели днями не заправлялись, участились самовольные отлучки и пьянство, а весь персонал больницы был встревожен и возмущён. Это был хаос, но Бион, очевидно, не зря получил орден «За выдающиеся заслуги» в Первую мировую войну и твёрдо стоял на своём. Шли дни, и постепенно всё больше надлежащим образом одетых солдат стали приходить к нему в кабинет, а некоторые пациенты из числа унтер-офицеров вскоре стали умолять его вмешаться и положить конец хаосу. Он отказался перенимать их возмущение и военные идеалы, но обсуждал их с ними как то, что принадлежало им самим, и тем самым дал им возможность признать собственным внутренний конфликт между безалаберностью и эффективностью. Постепенно они стали брать на себя ответственность за себя и своих товарищей по отделению и теперь создавали собственные дискуссионные группы, графики дежурств и дисциплинарные системы. Чистота и порядок, более не навязываемые сверху, возникли внутри группы отделения. Военное супер-эго, более не проецируемое на вышестоящее начальство, вернулось в систему нижнего уровня, и отделение Биона стало самым эффективным в больнице. Это был смелый, творческий, новаторский эксперимент, заключавшийся не в попустительстве болезни, а в передаче пациентам полномочий распоряжаться своим здоровьем и брать на себя ответственность. Но теперь о секрете, о той части, которая не была описана, но которую я считаю столь же важной, как и описанную. Не обнародованный секрет заключается в том, что Бион был уволен из Нортфилда. Ни начальник госпиталя, ни его сотрудники не смогли вынести хаоса первых недель, и обе стороны осуждали Биона и были ожесточены его отказом взять на себя полную ответственность за неорганизованность других. Возникшие в результате скандалы в кабинете начальника госпиталя стали известны вышестоящему начальству, и после ухода Биона начальник госпиталя, который в то время был психиатром, также был уволен, к его великому возмущению. Узнав об этих скандалах, я сначала был склонен принять чью-то сторону, но затем понял, что моя работа как раз и заключалась в изучении подобных напряжений в системе более высокого уровня и что на уровне вышестоящей системы больницы этот первый эксперимент был технической неудачей, хотя и имел блестящий успех на уровне нижестоящей системы отделения. Действия Биона были терапевтическими для его отделения, но антитерапевтическими для военного персонала; он добился успеха в своём отделении, системе нижнего уровня, но вызвал серьёзное беспокойство в больнице, системе более высокого уровня. Иными словами, ему не удалось приложить усилия к тому, чтобы получить и сохранить общественное одобрение своих действий. Таким образом, проявив антисоциальность в более широком смысле, он сам стал причиной своего социального падения.
И за рубежом, и в этой стране меня часто просил исполненный энтузиазма врач, иногда весьма известный, использовать мой авторитет, чтобы помочь ему сохранить его «хорошее» терапевтическое сообщество в отделении, или в крыле больницы, или во всей больнице и поддержать его и его прогрессивно настроенный персонал в борьбе с «плохими» реакционно настроенными другими в более широком целом, внутри больницы или за её пределами, которые не выдерживают напряжения и хотят, чтобы работа была прекращена или изменена. Во всех случаях врачу не удавалось получить и сохранить одобрение того, что он делает. Обычно он и его сотрудники просто считают себя невиновными, правыми и несправедливо обиженными. Иногда пациенты присоединяются к ним, проецируя всё зло за пределы сообщества, и тогда, идеализируя сообщество, все начинают проповедовать его преимущества. Теперь уже нет надежды на то, что деструктивность или другие негативные явления внутри сообщества будут признаны своими и изучены, — ведь они были спроецированы вовне, утрачены для признания группой как своих, изучения и лечения. Эта неспособность получить одобрение в конечном счёте не только разрушительна для открытого осознания и лечения групповых проблем, но и губительна для самого существования системы низшего порядка, поскольку она антитерапевтична для системы высшего порядка. Необходимо подчеркнуть, что всякая система высшего порядка иерархически связана с системой низшего порядка и её необходимо изучать и помогать ей как таковой, если она должна понимать и поддерживать работу системы низшего порядка; пренебрегать этим опасно. Дэвид Кларк, автор «Административной терапии» и выражения «подход терапевтического сообщества», высказал именно эту мысль в своём первом очерке о просветительских обязанностях старшего администратора психиатрической службы, зажатого между теми, кто находится выше и ниже него.
В Нортфилде я теперь знал, что моему командиру было известно об увольнении его предшественника-психиатра. Я начал понимать его тревогу по поводу того, что происходило в его госпитале в рамках терапии: солдаты в группах недисциплинированно обсуждали различные вопросы на равных со своими офицерами, открыто подвергали сомнению существующий порядок вещей, а психиатры позволяли им нарушать дисциплину. И я начал думать, что именно поэтому он не сдерживал явного неодобрения со стороны своих военных сотрудников тем, что психиатры не искореняли недисциплинированность своих пациентов-солдат. В этом я ошибался и позднее осознал это.
В то время Нортфилд не был терапевтическим сообществом, а лишь сообществом, в котором проводилась терапия, главным образом в группах. Однако меня по-прежнему заботило только дальнейшее развитие новаторского группового лечения пациентов, и я наивно надеялся, что, если мне удастся просветить моего командира, он сможет убедить своих сотрудников терпимее относиться к терапии недисциплинированности пациентов. Теперь я более свободно говорил с ним о технических проблемах, которыми мы занимались, и чаще делился с ним своими сомнениями. По моему приглашению он мужественно присутствовал на занятиях некоторых групп, но оставался настроенным скептически и всё ещё порой приходил в ярость из-за событий в моём подразделении и из-за того, что мои офицеры не поддерживали должной дисциплины среди своих подчинённых.
Однако в обоих отделениях больницы происходило много такого, что было связано с группами. Психодрама с энтузиазмом широко применялась в экспериментальном порядке: она была новшеством, которое необходимо было испытать. Социометрия использовалась для измерения и формирования групп пациентов для выполнения рабочих заданий. Майкл Фоулкс, выдающийся терапевт и преподаватель в моём отделении, продолжал лечить пациентов своих палат в малых группах. Он знал о лечении гораздо больше, чем кто-либо из нас, и мы во многом полагались на него, а он обучал нас в малых группах сотрудников. Его замечательная способность побуждать других вместе с ним размышлять над сложными вопросами, его спокойствие, терпение и способность переносить неопределённость и путаницу и мысленно разбираться в происходящем в малых группах побуждали всех психиатров Нортфилда учиться у него. Мартин Джеймс, Сюзанна Дэвидсон, Милдред Крик, Стюарт Принс, Джеймс Энтони, Пэт де Маре, Армстронг Харрис, Ф. Р. К. Кэссон, Миллисент Дьюар и многие другие специалисты, ныне известные и пользующиеся признанием, внимали ему, как и я, всякий раз, когда это было возможно. Он был неутомим. Разрешались простые, но важные вопросы. Не было ли это несколькими индивидуальными курсами лечения, проводимыми в группе? Было ли это лечение посредством группы? Или же это было скорее лечение группы как целого? Что он подразумевал под групповой идентичностью? Или групповой темой? Было трудно понять, что он может одновременно думать о двух системах — малой группе как чувствительном целом и взаимодействующих человеческих подсистемах, входящих в неё, что он может изучать динамическую групповую матрицу и в то же время прислушиваться к бессознательному содержанию или следить за развитием группы и в то же время отдельных её участников. Благодаря Фоулксу групповое лечение применялось для большинства пациентов в каждой палате. В этой мемориальной лекции я хотел бы подчеркнуть, что до Нортфилда, во время работы там и после неё он прокладывал путь, открывавший для терапии человеческую систему совершенно нового порядка — малую группу. Тогда это было новшеством, поистине революционным. Были и другие первопроходцы — например, Славсон, — но именно Фоулкс в Европе больше, чем кто-либо другой (Бион никогда не претендовал на роль в групповой терапии), последовательно развивал её как полноценную область клинического исследования. Позднее Фоулкс проявлял доброжелательный интерес и к другим системам, более низкого порядка (например, при изучении семей) и более высокого порядка (например, к группам в палатах), но не стремился стать специалистом по ним. Он знал малые группы и восхищался ими и не мог понять, почему кто-либо может упускать нечто столь замечательное. В Нортфилде он лишь постепенно пришёл к мысли о том, что терапевтическим может стать целое сообщество, и поначалу она его не воодушевила. Он даже подшучивал надо мной и называл мои первые попытки «высокоорганизованным хаосом», но вскоре после того, как эта идея была провозглашена, он с энтузиазмом воспринял мысль о том, что обсуждение в малых группах может стать основным инструментом её продвижения.
Работа Гарольда Бриджера предоставила ему дальнейшую возможность. Майор Бриджер, только что завершивший беспристрастные исследования того, как группы без лидера решают рабочие задачи и выдвигают собственных лидеров, был направлен в Нортфилд с небольшой группой сотрудников, чтобы помочь развить групповую деятельность. Слово «спонтанность», употреблявшееся Морено в его отчетах о детских игровых группах, было в моде; это было частью атмосферы конца войны, благодаря которой Бриджеру была предоставлена свобода содействовать возникновению спонтанно формировавшихся групп пациентов, совместно занимавшихся различной деятельностью. Теперь мне приходится напоминать себе, что в те времена зависимости от руководства поступать так было смело. Однако Бриджер был искусен и уверен в наличии у людей скрытых, неиспользуемых способностей. Например, он один сидел и днями ждал в большом помещении, над дверью которого было вывешено новое объявление, гласившее, что это Клуб; и когда солдаты входили и спрашивали его, что это за клуб, он спрашивал их, каким они надеялись его увидеть, а затем предлагал вместе с ними сделать его таким. И вскоре, поскольку надежд было много, появилось и много занятий. Прежде существовала организованная персоналом трудотерапия, но теперь, с приходом Бриджера, начали процветать групповые проекты, организованные пациентами. Образовывались группы по интересам: газетная группа, шахматная группа, театральная группа, типографская группа, группа машинописи и так далее; группа живописи, которую консультировал сержант Брэдбери, ныне лектор галереи Тейт. Бриджер также изучал профессиональные устремления и недовольство работой и содействовал возникновению спонтанных рабочих групп для выполнения конкретных проектов. Началась настоящая работа для больницы и окрестностей. Теперь возникли группы по столярному делу, кирпичной кладке, обработке металла, остеклению, отделочным работам, организации питания, первые группы промышленной терапии (на расположенном поблизости автомобильном заводе Austin в Лонгбридже), и они вовлекали в работу каждого своего участника; а через местную биржу труда организовывались пробы на желаемых, но еще не испытанных видах работы в гражданской жизни.
Не всё шло гладко; поскольку группы состояли из людей, проблем возникало множество. Эти проблемы находились на разных уровнях системы. Некоторые неэффективно работавшие люди были явно поглощены внутриличностными проблемами, такими как личное переживание утраты нескольких товарищей, и другими подобными внутрисистемными проблемами, которые не были прежде всего нарушениями отношений с их актуальными объектами. Группы могли относиться к ним с уважением и поддерживать их, но исследование их актуальных отношений с группами помогало им лишь в небольшой степени, и наряду с продолжавшейся общей программой им предлагалось индивидуальное лечение. Затем в некоторых рабочих группах, как и в терапевтических группах, возникали неэффективность, ссоры, споры, обиды и уходы из группы, и теперь Фоулкс охотно принял моё приглашение выступать в качестве консультанта по разрешению проблем по мере необходимости, всякий раз, когда в больших или малых рабочих группах возникали кризисы или отмечалась неэффективность. Иногда ему приходилось проводить серьёзную групповую терапию, чтобы помочь группам справляться с участниками, испытывавшими расстройства, но иногда нарушена была только сама групповая система. Я всегда буду помнить, как он гордился тем, что ещё до обеда разрешил возникшую утром внезапную забастовку в сценической группе (художников и рабочих сцены), которая грозила сорвать вечерний водевиль. Вместе с Бриджером он перешёл от терапевтических групп к лечению групп, занятых практической деятельностью.
Но теперь мы начали использовать группы с третьей целью — для изучения других кризисов и нарушений в работе, будь то клинических или административных, затрагивавших персонал, пациентов или тех и других. Как только обнаруживалась проблема, созывалась специальная группа из всех причастных к ней и затронутых ею, чтобы выяснить, что пошло не так. Почти всегда мы обнаруживали, что за так называемым материальным событием скрывалась межличностная напряжённость внутри группы (и часто проецировалась на кого-либо из вышестоящих лиц в военной иерархии). Так мы постепенно заменяли слепую иерархическую дисциплину, основанную на непонятных для людей раздражающих требованиях, дисциплиной, опирающейся на здравый смысл и осознанное понимание происходящего.
К 1946 году Нортфилд стал больницей нового типа, в которой и пациенты, и терапевтический персонал стремились исследовать способом, которого прежде никто не пробовал, бессознательные напряжения, причиняющие страдания отдельным людям и небольшим группам, в которых им приходится жить. Она выглядела — как поддразнивал меня Фоулкс — крайне хаотичной, но оба отделения больницы на самом деле были деятельными, эффективными и относительно свободными от неразрешимых внутренних напряжений. Она была также новаторской и захватывающей. И всё же в больнице в целом существовала напряжённость. Что-то было не так.
В более широком сообществе боевой дух многих военнослужащих, не входивших в лечебный персонал, — административных работников, хозяйственного и технического персонала и, в меньшей степени, секретарей — был низок. Некоторые открыто возмущались тем, что пациенты присваивали себе право действовать или принимать решения по вопросам работы или оборудования, и действительно, пациенты организовывали групповые обсуждения и мероприятия, которые регулярно пересекались с пожеланиями, обязанностями или ожиданиями военного персонала, противоречили им или мешали их выполнению. Персонал игнорировали, а ведь именно они, а не пациенты, были здесь для того, чтобы всем управлять. Лечение есть лечение: что ж, справедливо; к пациентам следует относиться по-доброму, потому что они больны, но они должны делать то, что им велят; когда что-то идет не так, персонал должен вмешаться, исправить положение и указать верный путь; нельзя предоставлять пациентам самим разбираться с проблемами; дело зашло слишком далеко; во всем виноваты психиатры. Мой командир ясно дал понять, что его терпение теперь иссякло, и я начал думать о судьбе Биона. Однако я решил не разделять ее, как бы благородно это ни было, и размышлял, как сохранить поставленное под угрозу разрешение на нашу работу. Я старался не чувствовать себя ни слишком виноватым, ни слишком правым и несправедливо обиженным — без особого успеха — и освободиться от этих чувств, чтобы подумать о трудном положении моего командира. Почему он не мог контролировать свой персонал и поддержать нашу работу? Почему этот в остальном приятный, умный человек постоянно становился недалеким, гневным и угрожающим? Почему он воспринимал происходящее как угрозу себе? С некоторым трудом я перестал быть настолько поглощенным собой и начал понимать, что у него были собственные проблемы. Он отвечал перед своим начальством и к тому же неизбежно выслушивал все жалобы и выражения недовольства от подчиненного ему военного, административного и технического персонала, которые я и другие, защищенные своим воинским званием и медицинским авторитетом, игнорировали или отвергали как реакционные. Между тем подчиненные ему военнослужащие доносили до него это недовольство как до главы административно-хозяйственной иерархии госпиталя, которая была отделена и отличалась от лечебной иерархии, представителем которой был я. Тогда я понял, что почти ежедневные ссоры между нами возникали из-за неразрешенной напряженности не между ним и мной как отдельными людьми, а между подсистемами военного и лечебного персонала на нижних уровнях, причем эта напряженность передавалась вверх по иерархии и доходила до нас. Все участники этих подсистем рассматривали напряженность между административной и медицинской подсистемами как досадную помеху, как вопросы не для открытого изучения или научного рассмотрения, а для шумных споров или негласной борьбы за власть. Таким образом, наши сотрудники бессознательно требовали от нас с ним выступать в их защиту и вести эту борьбу от их имени; и мы этого не осознавали. Теперь перед нами встал новый ряд проблем. Как обеспечить возможность изучать и, быть может, разрешать эту напряженность там, где она возникала, — между людьми на нижних уровнях госпитальных систем? Как помочь военному персоналу на нижних уровнях соприкоснуться с потребностями лечебного персонала и пациентов на нижних уровнях? И наоборот. Какие бессознательные фантазии возникали в каждой из систем по поводу другой? В какой мере происходило слепое взаимное проецирование зла, искажавшее восприятие друг друга?
Однажды вечером я внезапно осознал, что всё сообщество, как весь персонал, так и все пациенты, необходимо рассматривать как более крупную систему, испытывающую трудности и нуждающуюся в лечении. Могли ли все его участники обратить внимание на трудное положение друг друга и воспользоваться возможностями исследовать, как каждый из них сознательно и бессознательно использовал других? Могло ли всё учреждение стать терапевтическим для всех? Очевидно, нам потребовалась бы всеобщая культура исследования, если бы мы намеревались регулярно изучать, понимать и, возможно, разрешать напряжённость и защитное использование ролей, неизбежные в любой целостной системе. Сегодня эта концепция хорошо известна, а придуманный мною для неё термин — «терапевтическое сообщество» — получил столь широкое распространение, что несколько обесценился; но тогда она была новой и, по крайней мере для меня, стала внезапным озарением, существенным концептуальным сдвигом, новым способом рассмотрения событий в больнице. Она также требовала соответствующих инструментов наблюдения. На этом системном уровне — уровне целого сообщества — методы исследования и вмешательства ещё предстояло разработать; впрочем, и сегодня споры о них по-прежнему кажутся вполне уместными. Но теперь в Нортфилде отношения между сотрудниками и отношения персонала к пациентам стали рассматриваться как надлежащие предметы регулярного и даже необходимого изучения, тогда как прежде таковыми считались только отношения пациентов к персоналу, пациентов к врачам и отношения между пациентами. Эта попытка создать атмосферу уважения ко всем и изучения всех трудностей была бы весьма далека от медицинской модели, при которой болезнь искусно лечат у обезличенных людей в условиях всеобщего врачебного сострадания, а эту деятельность обслуживает администрация, клинически отстранённая и обособленная.
Мне хотелось бы иметь возможность сообщить о больших достижениях в Нортфилде, ставших результатом этой новой концепции, поскольку и время, и обстановка были подходящими. Фоулкс и его многочисленные ученики часто приглашали медицинских сестёр присутствовать на терапевтических группах — хотя и только в качестве здоровых людей, — а Бриджер всегда приглашал некоторых сотрудников, не занимавшихся терапией, присутствовать при обсуждениях в рабочих группах. Но через несколько месяцев после того, как я пришёл к идее терапевтического сообщества, меня перевели на другую работу, и я смог собрать лишь её первые плоды, хотя позднее у меня были и другие возможности в гражданской жизни; а в 1946 году я в предварительном порядке опубликовал эту идею по просьбе Карла Меннингера, который посетил Нортфилд и был им очарован. За те несколько месяцев, что я ещё оставался там, военные сотрудники начали участвовать в изучении систем напряжённости. Они постепенно, но всё чаще присоединялись к кризисным группам и обсуждениям в палатах, а теперь и к рабочим группам и группам по интересам вместе с пациентами. Стало обычным видеть в группах наряду с пациентами и психиатрами писарей строевой части, штаб-сержантов, сотрудников старшей медсестры, секретарей, военных поваров, санитаров и ночной персонал, да, а иногда и моего командира с его адъютантом. Многие поднимали личные вопросы, делились планами или высказывали жалобы, имевшие отношение к их работе, обсуждали, как на них влияли другие, и к ним прислушивались. Я вёл две постоянно действовавшие учебные группы для сотрудников, чтобы изучать текущие рабочие ситуации, вызывавшие напряжённость: одну для медицинских сестёр, а другую для сотрудников строевой части, работников службы питания и ремесленников. Специалист по реабилитации с биржи труда (ибо к тому времени война закончилась и вскоре должна была начаться демобилизация) также присутствовал на занятиях одной из групп по интересам. Недовольству, идеям и проблемам военных сотрудников придавалось такое же значение, как и всем остальным, а их самих всё чаще рассматривали как людей, выполняющих правомерные и неизбежные роли и неизбежно вносящих свой вклад в формирование ограничений и свобод во всей системе. Теперь они спорили и обсуждали различные вопросы с пациентами и другими людьми и пришли к осознанию всей своей полезности. Людей с индивидуальным стилем, потенциалом и рабочими потребностями стали лучше различать там, где прежде обычно существовали стереотипы о чувствительных больных и нечувствительном персонале.
Система более высокого порядка в целом начала исследовать свои напряжения и стала лучше понимать, а значит, и одобрять деятельность своих различных подсистем. Мой командир, кадровый офицер армии, начал принимать заслуженные похвалы от психиатров, посещавших Нортфилд, но я бы преувеличил, сказав, что он стал чувствовать себя совершенно непринуждённо. Разумеется, проблемы для рассмотрения возникали всегда. Когда я покинул Нортфилд, не все военные сотрудники были способны терпимо относиться к обсуждению напряжений, которые затрагивали их самих; но, что ещё важнее, некоторые психиатры проявляли сходное сопротивление признанию того, что трудности персонала не только неизбежны, но и обоснованны, хотя эти трудности существенно влияли на роли, бессознательно отводимые их пациентам. Было бы приятно думать, что, продолжив работу с этим традиционным расколом между терапевтическим и нетерапевтическим персоналом, мы могли бы его уменьшить. Однако такая уверенность была бы не только наивной, но и, пожалуй, грандиозной. Всякое сообщество нуждается в определённых людях и незаметными способами добивается того, чтобы они служили контейнерами, с одной стороны, для его консервативных желаний, а с другой — для его прогрессивных желаний; оно также склонно нуждаться в различных отщеплённых частях самого себя, создавать и поддерживать их, чтобы проецировать в них различным образом зло, беспорядок, финансовую дисциплину, болезнь, неэффективность, здоровье и нечувствительность и незаметным образом побуждать их создавать проблемы. Таким образом внутренние личные конфликты социально экстернализируются. Действительно, разрешение таких социальных расколов, особенно в той мере, в какой пациенты могут использоваться как контейнеры для детскости и беспомощности, а персонал — как контейнер для всех умственных способностей и идей, неизбежно является важнейшей и бесконечной задачей любого больничного сообщества, стремящегося быть терапевтическим. Но Нортфилд весьма далеко продвинулся в решении этой задачи, и теперь я закончу рассказ о нём историей о том, как был преодолён один небольшой раскол. Однако в Нортфилде нам удалось довольно далеко продвинуться в решении этой задачи, и теперь я завершу рассказ о нём одним эпизодом, показывающим, как удалось преодолеть небольшой раскол. Я с благодарностью вспоминаю, как на одной групповой встрече, посвящённой обсуждению кризиса с питанием, капрал-повар терпеливо объяснял разгневанному рядовому, что у меня, как у старшего офицера, не было иного выбора, кроме как еженедельно проверять личное имущество и столовые приборы моих пациентов. Не мог я и не сделать замечание его любимой старшей сестре отделения за пренебрежение воинской обязанностью следить за тем, чтобы недостающие у него столовые приборы были заменены. Выслушав капрала, солдат с сочувствием повернулся ко мне и спросил, нравится ли мне проверять личные вещи пациентов. Когда я ответил: «Нет, но я обязан это делать», он продолжил: «И вы должны делать это как следует, иначе у вас будут неприятности, верно? А если вы делаете это как следует, мы вас ненавидим, правда? Ну и паршивая же у вас работа».
Некоторые очевидные уроки, извлечённые из этого второго Нортфилдского эксперимента, были ясны. Психиатрические пациенты больны как люди, но болезнь не охватывает их целиком. Их навыки и здоровые стороны вовсе не обязательно оставлять без внимания в повседневной жизни больницы, как это происходит при медицинской модели, которая сосредоточена только на их больных сторонах. Правонарушения, беспечность, клинические кризисы, зависимость и безответственность пациентов являются формами участия в больничных системах. Осознанное участие пациентов в организации и обеспечении жизнедеятельности больницы возможно. Дисциплина, поддерживаемая персоналом, по большей части применяется необдуманно, но к ней прибегают всякий раз, когда тревоги персонала становятся невыносимыми. Тревоги персонала неизбежны в психиатрии, а защита персонала от них, как правило, принимает ригидные формы. Тревоги персонала обоснованны и нуждаются в регулярном исследовании и лечении. Пациенты и персонал склонны нуждаться в основанных на взаимном сговоре расщеплении и проективных защитах от боли и попадать в их ловушку; здоровье и болезнь, добро и зло, сила и слабость, активность и беспомощность, ведущий и ведомый. От руководителей организаций бессознательно могут требовать, чтобы они брали на себя напряжение своего персонала или действовали под его влиянием. Группы и подгруппы, а также целые сообщества склонны проецировать вовне принадлежность враждебности и тем самым утрачивать надежду на осознание. С помощью группового обсуждения можно развивать культуру исследования, чтобы лучше признавать человечность каждого, а также чтобы все лучше понимали и разрешали клинические кризисы и социальные неурядицы. Всё больничное сообщество может быть антитерапевтическим для находящихся в нём людей, даже если медицинская модель успешно применяется, а их заболевания успешно лечатся. Изменяя отношения, к которым стремятся персонал и пациенты, можно сделать больницу менее антитерапевтической и более терапевтической для всех находящихся в ней людей и при этом по-прежнему оставить место для надлежащего применения медицинской модели. Таковы уроки.
Со времени Нортфилда было проведено множество других экспериментов с терапевтическими сообществами. Появилась обширная литература, и при подготовке этой лекции я высоко оценил её обзор, выполненный Ричардом Томпсоном, который, надеюсь, вскоре будет опубликован. Он отмечает, как и другие, что термин «терапевтическое сообщество» употребляется столь широко и разнообразно, что почти утратил смысл; его использовали применительно ко многим ситуациям, и среди приведённых им примеров: западноафриканская деревня народа йоруба, школа, церковь, тюрьма, центры для наркозависимых, программы помощи по месту жительства, больницы общего профиля, приёмные отделения, стационарная гериатрическая помощь, мир и, по намёку, исправительные лагеря. Таким образом, этот термин теперь стал модным словечком, и я не могу устранить возникшую в результате путаницу.
Тридцать лет спустя после Нортфилда термин «терапевтическое сообщество» в большей части своего значения обязан Максвеллу Джонсу, чья новаторская работа, особенно с психопатами в отделении социальной реабилитации больницы Белмонт, и многочисленные труды о его собственных принципах и методах работы оказали большое влияние на других. Его личное мастерство руководителя этого и других отделений в сочетании с его публикациями принесло ему заслуженное признание, и, хотя у меня есть существенные оговорки относительно некоторых дорогих ему положений, я должен выразить восхищение его пионерскими усилиями. Работы Гофмана, а затем Кодилла в США, обоих представителей социальных наук, также оказали сильное влияние, побудив врачей признать правомерность рассмотрения человеческих систем более высокого уровня как целостных образований, обладающих собственными свойствами и законами; Стэнтон и Шварц подробно показали, что отношения между сотрудниками могут оказывать огромное влияние на синдромы пациентов и что этого влияния не способен заметить персонал, не учитывающий психологические факторы и стремящийся придерживаться исключительно медицинской модели. В нашей стране Р. Н. Рапопорт, ещё один представитель социальных наук, также показал, как изучение социальных систем может пролить свет на многие явления, которые в противном случае считались бы обусловленными болезнями пациентов. Однако работы представителей социальных наук, исследовавших больницы как социальные системы, не всегда были фундаментальными; некоторые из них, по существу, лишь выражали негодование или нетерпение по поводу поверхностных поведенческих явлений и стремление их реформировать, не представляя собой по-настоящему сочувственного исследования более глубоких бессознательных потребностей и конфликтов. Одно из пагубных последствий состоит в том, что кое-где можно встретить психиатров, пытающихся объяснить межличностные конфликты дефектами социальной структуры, вместо того чтобы взяться за более болезненную задачу исследования межличностных истоков конфликтов, которые нередко скрываются за обвинениями в адрес социальной структуры. Критика структуры зачастую кажется лишь соблазнительным способом избежать проблемы, проективной защитой от углублённого изучения более болезненных межличностных конфликтов. Размывание ролей персонала, которое отстаивает Максвелл Джонс, представляется мне ещё одним способом избежать изучения конфликтов, позволяющим поддерживать иллюзию непричастности персонала и отказываться от ответственности, когда положение становится трудным. Не является ли это примером защиты в виде умиротворения от преследующей тревоги, страха подвергнуться нападению за то, что проявляешь активность и ясно выражаешь свою позицию? Преследующая тревога неизбежна в жизни группы, особенно у руководителей, как показал Эллиотт Жак; действительно, эта и другие виды тревоги неизбежны во всех человеческих отношениях, но их нельзя разрешить посредством умиротворения, а можно лишь отыграть. Лучше, если страхи персонала, связанные с исполнением необходимой, но непопулярной роли, будут выявлены, открыто обсуждены и глубоко изучены всеми как равными друг другу людьми. Разумеется, бессознательные фантазийные роли всегда ищут и предлагают как вышестоящим, так и нижестоящим на всех уровнях иерархии человеческих систем, и, разумеется, они затрудняют распознавание реальных людей в реальных ролях и тем самым препятствуют реалистичным отношениям. Но они нуждаются в анализе, а не в умиротворении посредством отказа от ролей. В больницах общего профиля защиты от тревоги персонала в виде умиротворения, а также избегания роли или умаления её значения могут не иметь большого значения (хотя работа Изобель Мензис позволяет предположить, что это не так), но в психиатрических больницах, где эмоциональные вопросы составляют суть работы, где напряжение может быть чрезмерным и где отыгрывание тревог персоналом может происходить ежедневно, регулярное изучение и разрешение преобладающих в группах систем проективных фантазий представляется необходимым для укрепления здоровья как пациентов, так и персонала. Изменение социальных структур и ролей под знамёнами вседозволенности или демократии с целью умиротворения проекций может поставить под угрозу изучение проблем, возникающих при попытках установления подлинных взрослых отношений между людьми, выполняющими необходимые функциональные роли.
Я полностью согласен с Максвеллом Джонсом в том, что необходимо избегать авторитаризма, но, повторюсь, это не связано с социальной структурой, как принято считать. Авторитаризм — это особый способ взаимодействия с людьми, отношение к ним, вопрос личностно-характерологический или культурный, но не организационный. Он не порождается какой-либо определённой иерархической структурой, но может проявляться в любой из них. (Авторитет — явление иного порядка, связанное с особыми навыками или знаниями, признаваемыми другими. Он может вести к гордости или страху вызвать зависть, а также к извинениям, но, в отличие от авторитаризма, он не является прежде всего отношением к другим.) Однако ответственность за задачи перед нижестоящими (которая может включать заботу о подчинённых) и ответственность перед вышестоящими людьми — это организационный вопрос, и, на мой взгляд, задачи следует тщательно и чётко распределять между несколькими взаимосвязанными ролями на необходимых иерархических уровнях в соответствии с общей целью, стоящей перед организацией, чтобы возникающая в результате социальная структура была одновременно осмысленной и понятной всем. Будут ли обязанности в такой чёткой системе выполняться авторитарным или гуманным образом, будет зависеть не от чёткости структуры, а от характера людей и культуры, принятых в организации обычаев. Чёткость структуры и ролей действительно повышает эффективность, сводит к минимуму конфликты между ролями и конфликты по поводу ответственности и позволяет исследовать маневрирование на расстоянии. Я, как и Раскин, не могу считать размывание ролей терапевтическим для сообщества.
Мои собственные выводы, сделанные на основе как ранних исследований различных батальонов, так и более позднего опыта работы в различных больницах, состоят в том, что характер складывающихся человеческих отношений определяется не структурой, а культурой. Для эффективного выполнения любой задачи необходимы чёткая, известная всем структура и соответствующие роли с неотъемлемыми обязанностями: будь то подавление заключённых или их реабилитация, забота о больных или здоровых детях, распределение продовольственных посылок или бомб, спасение жизней или управление лагерем уничтожения. Эффективность требует чётких, незыблемых ролей для всех. Эффективность важна, но недостаточна для терапевтического сообщества. Помимо эффективности и социальной структуры, именно культура — способы взаимодействия людей внутри структуры — определяет, относятся ли люди в этой структуре к ролям друг друга с отстранённостью или теплотой, враждебностью или дружелюбием, уважением или презрением, заботой или холодностью. Именно культура, а не структура определит, например, в какой мере сотрудники и пациенты разных категорий, встречаясь для совместного обсуждения, оставаясь при этом в своих ролях, будут искренне уважать работу друг друга и интересоваться ею и прислушиваться ко всем идеям как к идеям равных себе людей; и в какой мере они действительно будут обсуждать сомнения и сопротивление, привлекать и раскрывать таланты друг друга и приглашать друг друга к участию в различных задачах, а в какой мере — нет. Культура в значительной степени влияет на то, в какой мере делегирование полномочий и ответственности является или не является адекватным, а также на то, в какой мере люди доверяют друг другу и в какой мере подозрительно следят друг за другом. По моим наблюдениям, на культуру — принятые в организации способы деятельности, включая неформальные способы взаимодействия людей друг с другом, — решающее влияние оказывает то, как руководители организации относятся к другим. Как они относятся к своим непосредственным заместителям, так и те будут относиться к своим сотрудникам, а сотрудники — к своим подчинённым. В терапевтическом сообществе, где необходима культура терпеливого и честного исследования трудностей, сопровождаемого интересом к глубокому пониманию личных систем, систем, групповых систем и системы сообщества, представляется существенным, чтобы культура исходила от руководителей организации сообщества. Поэтому от них требуется проявлять подлинное личное уважение и профессиональную заботу друг о друге и о своих непосредственных подчинённых. Они будут готовы признавать и исследовать собственные успехи и неудачи и успехи и неудачи своих непосредственных сотрудников с беспристрастным интересом, но без обвинений, делиться с ними собственными сомнениями и проблемами, требовать их участия в решении проблем и разработке планов и требовать, чтобы их команда вместе с ними размышляла о предстоящей работе. Слово «харизма» едва ли способно передать суть такого отношения к осознанным обязанностям. Я рад сказать, что встречал нескольких таких руководителей и несколько таких культур.
И теперь в заключение. Термин «терапевтическое сообщество» стал употребляться настолько разнообразно, что сегодня он почти утратил смысл. Тем не менее, подобно тому как концептуальным прорывом стало то, что Фрейд с помощью свободных ассоциаций задумал изучать человеческий опыт в его целостности, а не только те его части, которые интересуют задающего вопросы, — так и лечение групп посредством свободной дискуссии представляет собой распространение этого самого прорыва на систему более высокого порядка. Понятие терапевтического сообщества, как я полагаю, представляет собой ещё одно распространение прорыва Фрейда, поскольку оно также основано на изучении бессознательного. Его отличительной чертой является не определённая форма социальной структуры, а культура исследования. Оно одновременно требует и санкционирует применение инструментов исследования личных, межличностных и межсистемных проблем, а также изучение импульсов, защит и отношений в том виде, в каком они выражаются и организуются в социальной жизни. Следует помнить, что один из важнейших его инструментов — групповую терапию — развивал, поддерживал и защищал Майкл Фоулкс, памяти которого я с благодарностью посвящаю эти замечания.
Том Мейн