Сегодня мы подошли к теме следующей встречи в группе терапевтических семинаров в Харькове. И сегодня у нас в гостях Елена Костырь, клинический психолог, гештальт-терапевт, ведущая обучающих программ Римского общества практикующих психологов и гештальт-терапевтов. Тема семинара — клинические аспекты работы для гештальт-терапевтов. Я хотела бы сегодня дать введение сразу в несколько тем. Эта лекция в первую очередь направлена на тех людей, которые работают с клиентами и коллегами в практике. Я хочу рассказать о том, как работать с психосоматическими проблемами, и немного затронуть клинические аспекты, связанные с психотическими нарушениями у наших клиентов.
Если вдруг в вашей практике появится такой клиент, вы начнете с ним работать и через какое-то время поймете, что он достаточно тяжело организован, что с ним делать? Иногда люди никогда не обращаются в психиатрические учреждения, и тогда они оказываются у нас в терапии. Вопрос в том, как не навредить таким клиентам. Я буду говорить о сложных, очень комплексных клиентах, которых мы называем пограничными. И если успею, то коснусь травматических типов организации личности: что такое клиенты нарциссически компенсированные, шизоидно компенсированные, депрессивно компенсированные, маниакально компенсированные и так далее.
Начнем с психосоматики, на свежую голову, потому что для меня это более скучная часть лекции, хотя и очень важная. Это сложная категория клиентов. И любую лекцию я начинаю с нескольких базовых вещей. Те люди, которые у меня учатся или когда-то меня слышали, уже это знают, но я все равно повторю. В принципе, любой наш клиент, который к нам приходит, каждый из сидящих в этом зале, и я в том числе, — наша психика делает все возможное, чтобы задействовать все ресурсы и приспособиться к творчеству жизни, к этому миру, на основе того опыта, который у нас был.
И если у клиента получается плохо приспосабливаться к этому миру, значит, тот опыт, который у него был, был травматическим. Но та форма, через которую он живет, достойна уважения, потому что это все, что психика вообще смогла собрать. Это творческий процесс. Все, что психика могла собрать на основе родовых посланий, которые были с человеком всегда, и на основе того опыта, который был у нашего клиента. Поэтому люди, которые живут очень странным и сложным образом, — это люди, которые живут на максимуме своих возможностей, исходя из того, что они получили от своей семьи. Иногда они не получают ничего, кроме агрессивных посланий от этого мира. Поэтому я предлагаю к нашим клиентам, какими бы они ни были сложными, странными, даже на уровне выраженной патологии отношений, относиться с уважением, потому что эти люди делают все возможное, чтобы жить в этой сложной, непростой жизни.
Теперь о психосоматических сложностях. Я начну с самых глубоких проблем, которые описаны в книгах, чтобы вы потом, если будете работать с подобными клиентами, могли эти книги читать и понимать, что там написано. Поэтому я буду говорить скорее образно, чтобы у вас сформировалось некоторое понимание. Я начну с самой сложной, самой нарушенной части психосоматических проблем, которые у наших коллег-психоаналитиков называются, например, «человек соматический». Это те сложности, которые связаны с очень трудным контактом с клиентом. Вообще это клиенты, с которыми работать оказывается непросто. Потом мы пойдем дальше и будем переходить к более легким формам контакта с теми людьми, у кого есть психосоматические расстройства.
Все зависит от того, на каком этапе развития личности произошел сбой. В принципе, психосоматология — это сбой, который произошел в самом раннем детстве, до трех лет, когда контакт родителей и ребенка был недостаточен по качеству по разным причинам. Не потому, что мама была плохой. Может быть, мама просто отсутствовала. Может быть, тот, кто ее замещал, тоже не мог дать ребенку нужного контакта: ясли, манеж, в котором толкалось десять детей. То есть мама или тот, кто ее заменял, были недостаточно хороши для того, чтобы ребенок смог пройти все этапы развития, которые ему нужны.
Психосоматические расстройства — это реакция на очень сложное взаимодействие с родителями, когда родитель совершает такую совокупную ошибку. Я сейчас говорю о самых глубоких нарушениях. Когда личность нашего клиента не переходит к формированию переходного объекта. Слышали, что это такое? Сначала у нас конкретно мама. Потом через какое-то время ребенок может на время заменять маму переходным объектом. У меня, например, это была кукла. У нее была сумка, в сумке десять семечек, и, видимо, поэтому она мне нравилась. У нее были кошки-мамы. То есть мои переходные объекты явно носили символику мамы.
Когда формируется переходный объект, в этот момент начинает формироваться абстрактное мышление. Это как бы мама. И начинает формироваться пространство для того, чтобы фантазировать, чтобы появлялись какие-то образы. А теперь представьте, что происходит с нашим клиентом, когда он до этого не дошел. То есть место для фантазии, для образов, для внутреннего мира как будто не было сформировано, потому что он не прошел этап переходного объекта. Тогда получается, что тело заменяет ему психику.
Если вы будете таких клиентов спрашивать о внутреннем мире, они не смогут рассказать ничего. Вот истинно психосоматический клиент, о которого обламывали зубы наши коллеги-психоаналитики, и в тоске и печали писали об этом книги. Это клиенты, которые могут неплохо работать, занимать карьерные вершины. По одной простой причине: они оказываются слишком приземленными, если можно так сказать. Когда они рассказывают о своей жизни, они рассказывают просто о событиях. Я пошел, я поел, у нас на работе поменяли начальника. Как я к этому отношусь? Нормально. Как я отношусь к прошлому начальнику? Нормально. Как будто бы мы не можем поймать ничего, что касается символизации: ни чувств, ни эмоций, ни мыслей.
Единственное, что мы видим: когда происходят объективные события в их жизни, у них усиливается психосоматическое заболевание. А когда происходят другие события, заболевание сглаживается. Поехал к бабушке — кровь пошла. Уехал от бабушки — анализы чистые. При этом говорит: мы с бабушкой любим друг друга. И, конечно, хочется туда лезть и разбираться. Вот в этом и большая сложность. С одной стороны, человеку внутри как будто легко. У него внутри присутствуют только факты и события, просто событийный ряд. У него нет никаких экзистенциальных сложностей. Он не переживает ни тоски, ни печали, ни отчаяния. Просто тело как бы заменяет психику и реагирует собой на все то, что происходит с клиентом.
Но душа у него есть, просто в таком свернутом, архивированном виде. И она не находит другого языка, чтобы жить, кроме языка тела. Это же понятно. Душа есть, и даже если человек не научился говорить образами, он все равно впечатляется происходящим и все равно как-то на это реагирует. На все то, что есть в его жизни. Поэтому, когда такой человек приходит в психотерапию, мы имеем дело с очень большой сложностью.
Ему, наоборот, нужно учиться общаться со своим внутренним миром. Мы говорим о той сложности, которую мама может не осознавать. А дети очень верны своим родителям и делают все, чтобы родители их любили. И вот на том уровне коммуникации, который закладывает психосоматическую сложность, мама испытывает огромное облегчение, когда ребенок заболевает. Потому что выполнять роль рядом с больным легче. Вы сами подумайте: находить творчество в контакте с мужчиной сложнее, а лечить мужчину легче. Купил лекарство, сделал укол, вызвал врача — и чувствуешь себя ответственным, героем, очень нужным, хорошим человеком.
То же самое в детско-родительских отношениях. Ребенок как будто считывает материнское внутреннее облегчение, когда он уходит в тело. Она выдыхает, потому что теперь наконец знает, что делать. Когда он выздоравливает, она опять чувствует огромную растерянность. Он заболевает — она знает, что делать. Он выздоравливает — она чувствует растерянность. Психосоматическая мать формирует эту сложность из-за своей огромной растерянности. Из-за того, что роль мамы, которая лечит ребенка, очень ясная и понятная.
Это можно заметить. Если вы работаете с парами «мама и ребенок», вы можете увидеть, что есть семьи, в которых болезнь ребенка закрепляет отношения, объединяет, дает общую тему для разговора. Муж начинает раньше приходить с работы, или бросает все и несется домой, потому что у ребенка температура. И вообще в семье наступает идиллия. И возникают большие сложности с тем, как этим людям быть друг с другом и быть с этим ребенком, когда ребенок выздоравливает. Это называется некоторым продавливанием ребенка в психосоматическую патологию.
Мама еще должна его немножко не отпускать. Она должна постоянно быть рядом, чтобы у него не формировался тот самый переходный объект. Я была в одной интересной школе детского развития, не буду ее называть. Там неправильно восприняли идеи, на которых строился принцип обращения с детьми. Например, идет ребенок и фантазирует: «Я, Коля, динозавр». Ему говорят: «Ты не динозавр, ты Коля». Или: «Деда Мороза не существует. Это няня, которая переодета Дедом Морозом». Смотрите, как будто люди специально саботируют процесс воображения, процесс символизации. Они как будто агрессивно к нему настроены. Зачем? Где они этому научились? Надо посмотреть, у этого педагога психосоматический ребенок внутри или нет.
Как будто бы мама присутствует только собой и не отпускает ребенка развиваться дальше. Внутренне радуется, когда он заболевает, и держит его при себе. Не со зла, а от собственной несчастности. Потому что никто ее не учил быть мамой в свое время. А того, кто должен был учить, тоже никто не научил. И так далее. Это понятно.
Итак, у нашего психосоматического клиента нет мотивации к психотерапии. Его лечат, лечат, лечат, но не помогают. Потому что он покрывается, например, кожной симптоматикой из-за того, что начальник-насильник жестко нарушает его границы. Из-за того, что он не способен позаботиться о себе. Из-за того, что на работе выполняет ряд функций, ему не свойственных. Он не может сказать «нет». Не может найти в себе силы отодвинуться от этой ситуации, поискать другую работу. И из-за этого его кожа реагирует на происходящее, на нарушение границ. Но когда вы его об этом расспрашиваете, он не может вам об этом рассказать. И он не понимает смысла происходящего.
Представляете, как сложно работать нашим коллегам в соматических больницах. Вроде бы мы можем помочь этим людям, а с другой стороны, мотивации на психотерапию у них нет. Разве что доктор сказал: «Иди к психологу». И тогда они ходят послушно, потому что доктор сказал. Через какое-то время мотивация появится. Но первое время вам нужно быть очень стабильным, уверенным в том, что вы делаете правильные вещи, и как будто бы с помощью своей собственной активности нагружать вниманием тот внутренний мир, который еще не обозначен, не разархивирован, мир переживаний нашего клиента, и пытаться делать его более психологическим.
То есть любой вид терапии показан как профилактика психосоматических заболеваний. Потому что человек учится говорить о себе, учится понимать себя, у него появляется больше пространства для души внутри. И телу не надо брать на себя функции психики.
Был вопрос: то самое начало, когда речь шла о переходном объекте, случается только в том случае, когда мама забирает себе все объекты? Я отвечу так: мама, бабушка, папа, любой заменяющий, любой заботящийся взрослый. «Мама» здесь в кавычках. И еще был вопрос: не бывает ли так, что заботящийся взрослый, наоборот, слишком рано оставляет ребенка одного? Да, такое тоже может быть. Когда у ребенка не хватает сил, когда он брошен, когда родители его бросают, он все силы тратит на то, чтобы зацепиться за маму, и ресурсов на дальнейшее развитие у него не хватает. Да, вы правы, такое тоже может быть. Они ведь не рассказывают нам прямо, что у них происходило в раннем детстве. Мы можем только смотреть на те наблюдения, которые описаны нашими коллегами.
Когда человек не психологизирован, когда у него нет метафор, нет символов, он не может воображать. Ему даешь краски — он не может рисовать. Как будто бы эта часть у него не развита. И вот смотрите, наш клиент проходит следующие этапы. Первый этап — когда он просто говорит: «У меня болит голова, я не знаю почему». Следующий этап — он говорит: «Я заметил, когда я еду на работу и выезжаю со своего двора, у меня начинает болеть голова». Когда уже есть хоть какая-то связка, привязка к событиям жизни, это следующий этап.
Но может быть, на работу ехать не хочется? Нет, хочется. Может быть, из дома не хочется выезжать? Да нет, почему. Понятно, да? Как будто бы он начинает видеть, благодаря терапии, какие-то привязанные к жизни события, и у вас уже немножко больше информации для работы. Но символизации внутри еще недостаточно. А потом, спустя много месяцев терапии, он говорит: «Знаешь, когда я возвращаюсь с работы, выезжаю со двора, там этот лежачий полицейский, и вдруг я замечаю — у меня такая тоска». Замечаете, да? Прошло много-много месяцев терапии, и у него уже появилась возможность понимать, что на самом деле происходит в его душе.
Клиент сначала вообще не понимает, что происходит у него в душе. Начинать он будет с чего-то вроде: «У меня болит голова, я не знаю, от чего мне плохо». И терапевт будет как-то это видеть, собирать факты, а клиент будет сопротивляться, возмущаться, но при этом оставаться послушным, потому что он читал, что это должно помочь. И только через какое-то время вы сможете психологизировать клиента настолько, чтобы он начал замечать в своей душе что-то еще. Почему тоска? Он тоже не может объяснить, почему тоска. Не хочется уезжать из дома, на работе плохо. И вы начинаете собирать по крупицам: а какой у вас день, а как складывается день на работе, а что еще происходит. Работаем, собираем по крупицам.
Здесь нужны такие любящие ювелиры, которые не спешат, пытаются развивать внутренний мир клиента. Очень бережные, не торопящиеся люди нужны для работы с такой сложностью. Потому что торопливым терапевтам, конечно, хочется что-то быстро сделать с таким клиентом, а здесь так не получится. И вот эта тоска, которая сейчас поднимается, клиенту может очень не нравиться. Он может говорить: я замечаю, как бы я реагировала на трагедию, на то, что есть в моей жизни. Например, семья никак не приедет, девушка меня уже не поддержала, мне стыдно, и из меня как будто все стало выпрыгивать, как будто я проваливаюсь в отчаяние. А потом человек говорит: у меня очень обострилась чувствительность, я прямо чувствую, что это заканчивается, мне легче на душе. И тогда возникает вопрос: а что с этим делать, как дальше идти к клиенту, как продолжать?
И здесь важно понимать, что это временная крепатура. Как только душа натренируется, и это правда, это не обман, она сможет выдерживать больше эмоциональной нагрузки. А иначе всю оставшуюся жизнь человек будет реагировать на события не душой, а через тело. Дальше уже он выбирает. Можно уйти в какие-нибудь более легкие, «белые» темы, чтобы отдохнуть, вынырнуть из глубины в что-то более простое, просто чтобы перевести дух. А потом он снова позволит вам пойти глубже, например в огорчение, в депрессию, в переживание того, что что бы ты ни делал, это никогда не удовлетворяет твою семью. И тогда уже можно по-настоящему присоединяться к этому, особенно если это тянется много лет, и пытаться начинать принимать себя, работать дальше.
То есть вы абсолютно правы: это сложность, с которой сталкиваются и клиенты, и терапевты. И бывают сложности еще тяжелее, о них я буду говорить дальше. Клиенту тяжело в терапии так же, как тяжела физическая нагрузка. Для тела это полезно, если тренер нормальный и не насильник. Тело приводят в порядок тренировкой, душу приводят в порядок психотерапией. Да, клиенту сложно на первых этапах, очень сложно. Но если вы уверены, понимаете, что делаете хорошие вещи, уверены в своем мастерстве, клиент может опереться на эту уверенность и какое-то время дать процессу шанс, пока ему не станет полегче. И если он срывается в этот момент, это не обязательно значит, что вы плохо работаете. Просто ему правда еще очень больно, очень страшно, очень отчаянно.
Как вообще такие люди слышат эмоции? Через тело. То есть внутри — никак. Вообще никак? Эмоции есть. Помните эксперименты, когда дети на самом деле испытывали стресс, ситуация для них была жесткая, но сами они этого не замечали, а по анализу слюны выяснялось, что гормон стресса повышен? То есть жизнь все равно на нас влияет, просто внутри это никак не представлено. Эмоции есть, но реализуются через тело.
И тогда возникает вопрос: что должна сделать мама, чтобы у ребенка совсем не развивалась фантазия? Представьте себе этих прекрасных педагогов, которые обрывают ребенка на каждом шагу и даже проводят специальные семинары о том, что ребенок должен знать мир реальным, а никакая фантазия ему не нужна, она только мешает. Это вообще-то целое направление. Не читать сказки, не позволять фантазировать, рисовать только реалистичные объекты: вот домик, рисуй домик как у тебя; вот дерево, нарисуй это дерево, а не какую-то палочку. Вы не сталкивались с таким? А мне вот повезло, я сталкивалась с такой школой развития. Я бы посидела там денек, посмотрела — и в ужасе убежала. Но дети все равно умудряются тихонечко играть под столом, пока никто не видит. Правда. А если это происходит в семье, то у ребенка уже нет шанса играть под столом, потому что мама для него самый важный человек. Если она творит такое, значит происходит что-то очень сложное.
И дальше получаются детские травмы, которые мы никогда не сможем воспроизвести. Потому что клиент нам о них не расскажет. Они были слишком рано. И здесь важен еще культурный и языковой опыт. В некоторых языках, например, очень слабо представлены гендерные различия или вообще мало слов для обозначения внутренних состояний. Коллеги, которые работают в Израиле с детьми, рассказывали, что иногда в языке почти нет тех маркеров, к которым мы привыкли, нет слов, обозначающих тонкие различия переживаний, а есть только что-то вроде «плохое настроение» или «болит живот». И человек, который работает именно с такой особенностью, знает, что хорошо бы, наверное, показать такого клиента и психиатру, потому что с этим не всегда быстро справишься.
Я какое-то время работала в Грузии, и там тоже замечала: очень много слов, обозначающих действия, и очень мало слов, обозначающих чувства. И человек рассказывает вам неделю своей жизни как набор поступков. Это тоже может быть важным диагностическим пунктом. Соматические расстройства в таких группах модификаторов встречаются часто. Спасибо за этот опыт, он очень показателен. И тогда получается, что вы можете встретиться с людьми, для которых говорить — это не способ понять, а способ проконтролировать или проманипулировать. Говорят не для того, чтобы быть понятым. Это уже ближе к социалопатическим нарушениям. И тогда вы предлагаете разговор, начинаете с клиентом говорить, а он как будто удивляется: неужели вы правда хотите что-то понять? Такое тоже бывает, и об этом, может быть, мы поговорим позже.
Если же психика клиента все-таки прошла какое-то становление и не было сбоев на самых ранних этапах, то дальше вы можете столкнуться со следующими психосоматическими сложностями. Клиенту очень трудно выразить себя в этом мире — эмоционально, агрессивно, через просьбу о заботе. Ему трудно вообще как-то проявиться. Это я вам рассказываю теорию Александера. Она старая, древняя, но как теоретический заход в работу с клиентами вполне неплоха. У клиента есть хроническое напряжение, которое сначала обусловлено психологическим фактором. Нельзя злиться на маму — или на папу, на дедушку, неважно, на какого-то родителя, с которым ты живешь. Агрессивный акт начинается и сдерживается, начинается и сдерживается. И тогда, когда происходит что-то неподходящее, агрессия возникает как маркер того, что ситуация тебе сейчас не подходит и ее нужно менять. Агрессия — это не значит орать на близких и любимых людей. Это значит, что нужно менять ситуацию, чтобы лучше в нее встроиться.
Но если человек постоянно сдерживает это движение, он живет в хроническом напряжении, и оно превращается в головную боль, в повышенное давление. Мы говорим о прерванном агрессивном акте. Головная боль — это остановленные агрессивные мысли. Что происходит в агрессивном акте? Сердце начинает биться, кровь бежит, давление повышается, тело готовится к прыжку. Если человек сдерживает себя уже на уровне движений, то дальше начинаются болезни тела: колени, суставы, артриты. У них тоже есть психогенный компонент. Если вы почитаете Александера, вы это увидите.
И если клиент говорит вам, что у него все время «западает» правая сторона, вы спрашиваете, что это для него значит. Вам это может звучать странно, потому что вы практичный, научно ориентированный человек, а он отвечает: в эзотерическом учении это означает то-то и то-то. Он читал какой-то контурный план, вошел в определенное учение, и поэтому его тело готово говорить на этом символическом языке. Это вообще легкая работа, потому что внутри уже есть много символики. И он говорит: я отказываюсь от своего мужского движения. Какая сторона тогда будет значимой? Правая. И женщина, например, говорит: я не позволяю себе сделать решительный мужской шаг, потому что я в жуткой ситуации, на работе давят, пытаются уволить. Я настолько напугана, я боюсь изменений, что свое мужское движение останавливаю. И я замечаю, что у меня начинает болеть именно здесь. И человек это прекрасно описывает, прекрасно символизирует, давая нам богатый материал для работы.
Или, например, клиентка с психогенными выкидышами. Она считает себя грязной из-за своей хаотической подростковой жизни, считает себя токсичной, считает, что лично ее матка — не то место, где должен быть ребенок. Но при этом она очень хочет ребенка. Понимаете, как это сложно? И это все очень символично. Это токсический стыд, который нужно прорабатывать, чтобы она смогла простить себя за то, что было в ее подростковом возрасте, чтобы она смогла по-настоящему огорчиться о том, что с ней было, и дать себе право на женскую инициацию, на материнство. Каждый раз, когда ей становится жалко себя за то, что она была в той травматической, уличной, совершенно незащищенной ситуации, ей жалко и того ребенка, которым она тогда была. Это была девочка, которую никто не защитил, которая выживала как могла, зарабатывала, делала что могла. И вдруг получается, что ту маленькую девочку, которая может зарождаться в ее животе, она тоже очень сильно жалеет. Посмотрите, сколько здесь символического материала на основе одной психосоматической реакции.
Вроде бы медицина не находит показаний к тому, чтобы не вынашивать беременность, а беременность не вынашивается. И мы находим очень глубинные пласты, огромную массу информации, с которой можно работать. Мы не работаем с симптомом напрямую, мы работаем с той проблемой, которая лежит в основе симптома. Понятно, про что здесь надо работать? Про прощение себя, про огорчение из-за жизни без родителей и без защиты семьи, про право для себя, про возможность быть матерью. И когда тема токсического стыда будет проработана, естественно, она иначе начнет относиться к своему телу, к себе, к своей истории. И это прекрасно тем, что вам дается масса богатого материала, потому что такие клиенты уже способны к символизации. Поэтому сначала вы смотрите, на каком уровне сбоя приходит клиент.
И тут возникает очень важный вопрос. Если считывается определенный культурный срез, если человек говорит на своем языке, своими символами, получается, мы должны быть настолько гибкими, чтобы, если у него символика религиозная, мы могли в нее включиться и на уровне этих символов понять, что он нам говорит? Ведь религий сейчас много, эзотерических учений тоже много. Откуда бы человек ни пришел, мы должны быть достаточно широкими, чтобы понимать этот язык? Да, будем надеяться, что он сможет рассказать так, что вы его поймете. Нужно только на это надеяться. А если не сможете понять, тогда будем искать терапевта, который сможет понять его язык.
На самом деле это не так сложно. Единственное условие — если у вас все нормально с идентичностью и вы не выстраиваете зеркальные отношения с другими людьми, когда я понимаю только тех, кто похож на меня. Именно так, кстати, делают психосоматически организованные клиенты, про них можно почитать, там очень интересно написано. У них нет символизации, и они понимают других людей, исходя только из того, как устроены сами. Приходит пара, один из них психосоматик, и вы говорите: для твоей жены это значит вот это и это. А он отвечает: ну что вы, у меня же это не значит. То есть у них нет эмпатии по очень простой причине: они делают другого человека своей копией. Другой человек — это я. Если вы так не устроены, если вы понимаете, что я — это я, а на другого человека надо посмотреть, то вполне возможен такой научный подход, как у ученых, которые изучают бабочек, жучков, создают для них нужные условия и пытаются понять, как они устроены.
Бывает и так: человек записался, вроде бы уже почти пришел в терапию, а потом перезванивает и говорит: ой, у меня заболел ребенок, я не приду. Ему уже проговорили, что у него может быть свой символический мир, но донести это до него очень сложно. Что с этим делать? Да ничего, терапия еще не началась. Это как с фитнес-залом: вы не читаете инструкцию, но уже записались и даже купили абонемент. А потом звоните и говорите: ой, ребенок заболел, и абонемент так и лежит, пылится. То есть это вообще еще не ваш клиент. У него много сопротивления. Ему и хочется, но сопротивление пока победило. Пока ему живется достаточно хорошо.
Иногда мы можем помочь некоторым клиентам только тогда, когда у них резко ухудшается жизнь. Более нарушенные, более маниакальные люди к нам еще придут, когда жизнь начнет разваливаться. А просто веселенькие люди к нам не приходят. Зачем? Понятно, да? Если случился жесткий кризис, и он пришел, тогда для него это шанс развернуть эту услугу в свою сторону и как-то начать работать с собой. А пока справляется — просто справляется. Это еще не ваш клиент. Это тот самый человек, который выбирает персональных тренеров, читает отзывы, но никуда не идет.
Про психосоматику я более-менее закончила, все, что хотела сказать, сказала. Теперь панические атаки. Вы еще держитесь? Вам нормально? Ярко? Быстро? Давайте тогда немножко переключимся и посмотрим на панические атаки в рамках пограничных или невротических нарушений. Понятно, что чем сложнее устроен человек, чем сильнее он травмирован, тем сложнее все это проявляется. Но я выбираю такую простую оптику, которая может вам помочь начинать работать с этими проблемами. Я сейчас набросаю вам пару ходов, а вы уловите общий внутренний механизм.
Я меняю истории. Это не истории моих клиентов в чистом виде, я их кардинально перерабатываю, оставляя только какие-то общие закономерности, которые там обнаружила. Поэтому если вдруг кто-то случайно себя узнает, я не виновата, это уже моя фантазия.
Допустим, через большое количество лет женщина решила найти семейные корни, бабушку и дедушку. И вдруг оказалось, что бабушка... Дальше человек приходит к нам учиться, и уже на основании прошлой консультации становится ясно, о чем эта паническая атака. Опять о том, что я не хочу туда ехать? О боже мой, какое открытие. Понятно, да? Как будто есть вот эти первичные защиты, которые мешают выносить опыт. И даже на основании одной консультации это уже видно. Но как будто бы нужен более длительный терапевтический сеттинг для того, чтобы человек научился разбираться в себе и в своих реакциях на окружающий мир.
Пока паническая атака — это единственный способ остановить себя в тот момент, когда человек пытается себя изнасиловать. То есть у него внутри есть очень жесткий родитель, который говорит: надо. В школу ходить надо. По сравнению со школой поехать на день рождения — я вас умоляю, для него это даже не обсуждается. Надо. У него внутри есть вот этот жестокий, жесткий голос, который говорит: надо. И пока он не изменится, пока мы не изменим отношение человека к себе, пока клиент не станет к себе более чувствительным, он не сможет понять, что имеет право не поддерживать некоторые отношения. Особенно когда в отношениях бывают такие моменты невозврата, когда человек сделал что-то такое, после чего не хочется ни на день рождения идти, ни вообще звонить.
То есть для таких клиентов панические атаки являются вполне рабочим способом адаптироваться в этом мире и заботиться о себе. Все хорошо, только это паническая атака. И дальше, когда вы исследуете проблему клиента с паническими атаками, вы видите то же самое. Семья давит, а он художник. А работает юристом только для того, чтобы покупать краски и рисовать по выходным. А семья давит, чтобы он работал юристом, потому что это гордо, а художник — это стыдно. И конечно, когда он подходит к работе, его накрывает паническая атака.
Паническая атака — это невозможность дать себе право отказаться от чего-то. Отдать билет, не пойти, не работать юристом. И вот он потом идет на бизнес-тренинг, что тоже довольно показательно, и выносит оттуда очень важную мысль. Представляете, куча бизнес-тренингов, которые учат, как быть успешным, и слава богу, он выносит оттуда действительно важную для себя вещь: если не позволять себе иногда покупать краски, можно вообще загнуться. Обучаемый человек. Приходит и рассказывает: ходил на бизнес-тренинг, там сказали такую важную мысль. И поэтому он считает, сколько дней осталось до зарплаты, чтобы купить краски и рисовать. Он живет только этим.
И паническая атака — это крик самости о том, что человек делает с собой что-то очень плохое. Что ему уже 33, что уже можно не жить для мамы и папы, уже можно позволить себе жить для себя. Паническая атака как резистенция, как последний рубеж. Потому что если этого клиента оставить без панической атаки, если просто убить симптом, то это как убрать тормоза. Он будет помещать себя в любую ядовитую среду и считать, что так и надо.
Тогда получается, что наша задача — чтобы клиент это осознал и чтобы он что-то изменил в обращении с собой и в отношениях с окружающим миром. Потому что если он не даст себе право быть в первую очередь художником, если не попытается найти какую-то другую работу, не такую, где он с утра до вечера юрист, а художник только по остаточному принципу, то ничего не изменится. Мы же можем себе представить более живой вариант. Все-таки художник и юрист — это разные ритмы жизни. Можно представить себе работу, где ты не убиваешь себя полностью: сидишь, что-то пишешь, проснулся в обед, потом кого-нибудь принял с двух до шести, заработал на краски, что-то рисуешь, что-то продаешь. Это можно себе представить.
То есть паническая атака — это последний рубеж. И если вы заберете его у клиента, не растрансферировав то, что лежит в основе этого симптома, у него не будет этого стопа. Ему придется останавливать себя как-то иначе, а это уже опасно. Можно, например, сломать ногу по дороге на работу — и это тоже будет стоп. Поэтому бывает краткосрочное, механическое убирание симптома: убрали этот стоп, а человек нашел другой стоп. Потому что основа, из которой питается симптом, осталась незатронутой.
Про паническую атаку в этом смысле все довольно понятно. Была, например, интересная история с девушкой, которая боялась не столько самой панической атаки, сколько того, что она может начаться. И для того, чтобы у нее возникала такая паническая атака, она настолько боялась, что как будто сама у себя забирала право на что-то. Это тоже очень показательно. У нее на самом деле панических атак давно не было. Она просто очень боялась, что она начнется на работе. Понятно, да? Это тоже способ говорить о себе. Самой атаки давно не было, но когда начинаешь расспрашивать, видно, что человек очень боится, потому что понимает: на него все это давит, и это все равно не про тренинг, не про внешнюю ситуацию, а про внутреннее устройство.
Вообще люди, которые приходят с паническими атаками, — это часто люди, которые себя зашторивают, не выносят для себя места. И как это переживается? Тебя просто накрывает в какой-то момент. Тебе кажется, что ты умираешь. Ты потеешь. Тебе кажется, что ты умираешь. Это действительно очень страшно. Прямо страшно-страшно. И часто это накрывает именно тогда, когда человек уже слишком долго не замечал, что с ним происходит.
Меня спросили, можно ли рассматривать, например, вспышку гнева как что-то похожее по механизму. Да, мы можем это обсуждать дальше. Это не относится напрямую к паническим атакам, но механизм очень похож. Человек себе не позволяет по каким-то причинам реализовать какое-то поведение, и вдруг это поведение вырывается из-под контроля. Ты наговорил начальству с три короба, а потом сам не понимаешь, что это было. То есть сходство здесь действительно есть. Вспышка гнева — это тоже очень яркая реакция, которая вырвалась из-под контроля. Почему она вырвалась? Может, человек и правда такой. А может, он слишком долго себя контролировал, и нельзя было раньше как-то реализовать то, что накапливалось, пока контроль еще не был сорван. По какой-то такой причине. В принципе, есть люди, которые себя таким образом регулируют, импульсивные люди, и если надо, можно об этом отдельно поговорить.
Еще был вопрос: какова вероятность за одну-три сессии помочь? Я обычно отвечаю так: это как со стоматологом. Если вам нужно убрать кариес — это одна консультация. Если у вас больные десны, это уже история про регулярную терапию. А если у вас плохая эмаль и слишком много больных зубов, то объем работы совсем другой. Все зависит от уровня нарушения у клиента и от запроса. Иногда человек с паническими атаками приходит к нам на одну консультацию, чтобы понять, как поговорить с учителем, и мы ему помогаем. То есть одна-три консультации — это когда мы помогаем сориентироваться и справиться с какой-то конкретной ситуацией. И это действительно может быть очень полезно.
Но растрансформируем ли мы за это время сам способ реагирования паническими атаками? Нет. Потому что на это нужно какое-то количество времени. Полгода — это еще мало. Здесь речь уже не о разовой помощи, а о перестройке внутреннего способа обращения с собой.
И последний важный вопрос: если клиент уже принимает таблетки, потому что панические атаки сейчас лечат быстро, эффективно, сразу химией, можно ли ему еще помогать психотерапевтически? Да, конечно, можно. Таблетки не отменяют работы. Просто важно не наделять их всемогуществом. Ну да, человек принял гидазепам. Но если он идет на встречу с очень серьезным партнером, а у него внутри каждый раз поднимается опыт очень властного родителя, который когда-то с ним делал что-то подобное по структуре переживания, то каждый раз, идя к богатому, серьезному партнеру, он будет сталкиваться с панической атакой. Он, конечно, один раз заправился гидазепамом, второй раз, третий раз, а на четвертый понимает, что это не помогает. Потому что дело не только в химии, а в том, что именно с ним происходит внутри.
