У психотических клиентов нарушения очень глубинные. Боль там находится на уровне симбиоза, и основное переживание клиента — это ужас. Те защиты, которые у него есть, вообще все его защиты помогают справляться с ужасом экзистенциального несуществования. Эти люди очень сомневаются в том, существуют они или не существуют. Поэтому все то, что мы видим снаружи — паранойя, бред, галлюцинации, — на самом деле меньшая беда по сравнению с тем ужасом, с которым клиент пытается справиться. Если вы это атакуете, то через трещину, а защиты у таких клиентов как тонкий лед, начинает сочиться тревога и ужас.
Поэтому с этими людьми нужно работать очень осторожно. Мы работаем рядом с коллегами-психиатрами, помогаем им справляться с очень сложными состояниями. Бывает, что коллеги не только лечат медикаментозно, но еще и разговаривают с клиентом, терапируют его, потому что клиенту нужно и то, и другое. В принципе, если у клиента есть финансовая или просто организационная возможность собрать такую помощь, это показано. Потому что тот способ, которым клиент живет, то, как устроена его личность, то, что с ним делали в детстве, не позволило ему нарастить достаточно защит, чтобы справляться с жизнью. И там показаны определенные техники работы, которые отличаются от нашей обычной терапии.
Для таких клиентов противопоказана неопределенность. Если обычному, относительно здоровому клиенту мы можем ответить вопросом на вопрос, например, он спрашивает: «Вы на меня сейчас сердитесь?», и мы можем сказать: «А если бы я на вас злился, что бы это для вас значило?», — то есть мы добавляем напряжение, не даем ясного ответа, обращаемся с клиентом так, будто он эту ситуацию выдержит. Для человека, который устроен психотическим образом, такая ситуация пугающая. Он ясно спросил, а ему не дали ответа. Для этой категории клиентов показаны методы интервенции, которые называются поддерживающей терапией. Они позволяют снижать тревогу.
Мы привыкли реагировать так, чтобы усиливать напряжение, потому что клиент часто лучше лечится, когда напряжение усилено, когда видно, где у него сбоит, и он сам это замечает. Но для этой категории клиентов в литературе, например у Нэнси Мак-Вильямс в книге о психоаналитической диагностике и динамике, описаны приемы, которые снижают напряжение, снижают тревогу, уменьшают неопределенность. Когда вы абсолютно эмоционально открыты, когда вы очень честны, когда говорите с клиентом как есть. И при этом это не просто бытовая беседа: там, конечно, есть интервенции, которые помогают клиенту продвигаться. Сначала нужно снизить напряжение, а потом интерпретировать. И все интерпретации здесь идут снизу вверх, они воссоздающие. Обычно здоровому человеку мы даем интерпретацию сверху вниз, как будто опускаемся на более глубокий уровень. А здесь наоборот: если клиент и так живет на этих нижних, базовых блоках, опускаться ему уже некуда.
Я это сейчас проговариваю как важное предупреждение: это особый тип работы, особый тип отношений. Не сделайте хуже. Для этих людей и так очень тяжело, и если терапевт начинает работать с ними как с более устойчивыми клиентами, они просто уйдут. А если они у вас уже есть, и вы делаете хуже, это не очень хорошо и для них, и для вас. Поэтому, если у вас есть такие сложные клиенты, которые на грани, которые недостаточно надежно привязаны, у которых очень много ужаса существования и которые спасаются психотическим образом, вам показана совершенно другая форма работы, чтобы не навредить.
Я всем привожу один пример. Клиент ходил в группу, и только через некоторое время мне стало известно, что у него есть диагноз шизофрении. Мы же не спрашиваем у людей на входе, какой у них диагноз. У него была такая характерная улыбка, как бывает у людей с этим диагнозом, словно приклеенная к лицу. Он заходил с этой улыбкой. Ему было очень страшно, очень страшно: люди незнакомые, он еще не знал, как с этим быть, и ему было по-настоящему жутко. Все, что у него было для защиты, — это улыбка. Она была неестественная, держалась на протяжении трех дней. Он говорил о чем-то обычном, о добре, о солнце, о своей жизни, но эта улыбка не сходила.
Какие чувства вызывают у группы такие улыбки, понятно: хочется столкнуть человека с подлинностью, убрать несоответствие. Если у обычного клиента в группе что-то не совпадает, можно сказать: «Попробуй сказать то же самое, но без улыбки». И тогда вы как будто отнимаете защиту и наталкиваетесь, например, на рыдания или на большую честность в проявлении себя. Но если у такого клиента отобрать улыбку, если сказать: «Попробуй сказать это же самое, но без улыбки», — вы оставляете его беззащитным перед огромной толпой людей. Он становится растерянным, встревоженным, и начинает сочиться тревога.
Поэтому, если вы ведете группу и так получилось, что у вас там очень сложный человек, вы предполагаете психотическую организацию, или он тихонечко подошел и сказал на ухо: «Я лечусь, я на таблетках, мне можно ходить или нельзя?», — а прошло уже полгода, как он ходит, — сказать ему «нельзя» значит стигматизировать его: ты болен, тебе нет места в нашем сообществе. Это очень сложная ситуация. И если такой человек уже в вашей группе, вы особенно бережно обращаетесь с теми защитами, которые у него есть. Нельзя механически применять к нему общие правила вроде «нельзя улыбаться, рассказывая о горе». Не нужно. Какое выражение лица у него есть, такое и есть. Как будто у этого человека должно быть чуть-чуть отдельное место в группе, потому что относиться к нему по законам взрослости, на которых работает группа, очень трудно.
Почитайте, что такое поддерживающая терапия и что такое воссоздающая терапия. Наша задача здесь — не разоблачать, а беречь. Нарастить хоть немножечко еще какого-то слоя защиты, чуть-чуть способа совладания. Нужно, чтобы клиент получил больше психической гибкости, чтобы мог справляться с миром чуть лучше. И мы все время выравниваем ту тревогу, которая у него есть, потому что он не умеет с собой обращаться. Это очень напуганные люди. Их внутренние объекты, внутренние психические фигуры могущественные, агрессивные, садистичные. Если вдруг клиент проецирует это на вас, это очень тяжело. И тогда мы тоже интерпретируем не так, как принято.
Я рассказываю вам это потому, что к вам могут приходить самые разные люди. Кто-то приходит в индивидуальную работу, кто-то в группу, кто-то парами. И вы в любой момент можете натолкнуться на такого человека. У нас вообще часто притягиваются люди, у которых сложности, так что это встречается даже чаще, чем один на сто. Это люди, которым как будто не додали в отношениях с родителями, не хватило базового опыта. И да, это нужно лечить. Я всегда произношу эту фразу в учебных программах, потому что молодые терапевты потом выходят работать, в том числе в психиатрические больницы, и если вы работаете в психиатрической больнице, вы должны уметь работать с этими людьми.
Есть еще другой тип клиентов — не психотические, а травматически настороженные. Это люди, которые не просто задают вопросы или сердятся, когда что-то накаляется, а как будто постоянно пытаются вас интерпретировать: «Ты рассержен?», «Что у тебя случилось?», «Ты недоволен?» Это уже не про психотических клиентов, а про настороженных близких, у которых, возможно, кто-то был агрессивен в семье. Например, агрессивный отец или агрессивная мать, и ребенку нужно было по лицу понять, когда пора прятаться под кровать. Тогда формируется постоянная настороженность, мобилизация внутреннего внимания: я жду, что что-то не так. Поэтому ваше лицо у такого человека все время под пристальным рассмотрением, и он постоянно интересуется, что с вами. Это очень тяжело.
Невозможно все время делать лицо «обычным». Кто под это попался, тот знает, насколько это изматывает. Но это травматическая стрессовая мобилизация. В реальной жизни вы можете говорить: «Милый, дорогой, у меня все нормально с лицом, это просто такое выражение», — но это не помогает, потому что сочится старая травма, и реагирует именно она. Это можно трансформировать благодаря психотерапии, иногда благодаря большой любви, когда клиент получает корригирующий эмоциональный опыт. Когда он наконец делает для себя вывод: несмотря на лицо, все в порядке, этот человек на меня не набрасывается. Но для этого должно пройти три, четыре, пять лет совместной жизни или терапии, чтобы внутри закрепилось: несмотря на лицо, все в порядке. Терпение вам.
Если возвращаться к психотическим клиентам, то можно сказать так: это как будто очень маленькие люди, травмированные на симбиотическом уровне. Это тот период, когда был симбиоз с матерью, когда мама для тебя все, и вдруг это «все» оказалось неотпускающим, не позволяющим быть отдельным, в чем-то пугающим, дающим очень противоречивые послания. Вы знаете все эти описания про шизофреногенную мать, про двойные послания. И тогда, когда к вам приходит психотически организованный клиент, вы на самом деле имеете дело с человеком примерно до двух лет психического возраста. И там есть такая форма работы, которую можно назвать почти педагогическим воспитанием.
Вы как будто рассказываете, как устроена жизнь, как устроены чувства. Мы вообще не интерпретируем защиты, мы оставляем их в покое как единственные костыли, с помощью которых человек справляется с жизнью. Мы не интерпретируем ни невербалику, ни способы реагирования. Мы просто помогаем ему описывать стрессы, с которыми он сталкивается, и находить способы на них реагировать. Если он потерял любимого кота, вы рассказываете, что быть обесчувствленным — это нормально, потому что это первая стадия горя, шок. Вы прямо рассказываете: сначала может быть оцепенение, потом начнется переживание, тоска, потом со временем это опустится, горе пройдет, нужно дать себе время оплакать, потому что это был для тебя любимый кот. То есть вы как будто учите клиента тому, как он устроен и как он может реагировать на жизнь. Там действительно есть кусок такой воспитательной работы.
Если вам скучно этим заниматься, если вы привыкли к точечным, глубоким, интерпретативным вмешательствам, то, возможно, вам просто не хочется связываться с этой категорией клиентов. И тогда лучше с ними не работать. Потому что здесь мы как будто занимаемся описанием стресса и того, как психика на него реагирует. Каждая наша интерпретация должна быть собирающей клиента. Например, клиент испугался, увидев у себя злость на собственного ребенка, пришел к вам в ужасе от этого. А ваша задача — объяснить, что когда ты уставшая, вымотанная, когда у тебя нет ресурсов, близкие люди могут вызывать много вины, потому что тебе нечего им дать. Особенно дети: им нужно давать вдвое больше. И поэтому, когда ты видишь нуждающегося, а внутри пусто, то, конечно, может подниматься защитная злость. Это нормальная человеческая реакция. Вы описываете стресс и чувства, которые возникают в ответ на стресс. Вы не интерпретируете защиту.
Тогда такие клиенты начинают хоть чуть больше ориентироваться в происходящем, в себе и в жизни. Это отличается от психосоматических клиентов. Психосоматические не такие хрупкие, они скорее глухие: им что-то говоришь, а как будто не проходит, тело потом отвечает симптомом. А здесь наоборот: эти клиенты очень благодарны за то, что вы говорите, они все это впитывают, на все это опираются. Но проблема в том, что это как чужая флора: пока вы рядом, она работает, а свои внутренние способы не вырабатываются. Поэтому такая терапия часто длится очень долго, иногда фактически до конца жизни, потому что собственные стабилизирующие структуры не формируются в достаточной мере. И ваша работа удерживает этих людей от больших потерь. Они могут быть адаптированы, где-то работать, иметь семьи, но именно терапия помогает им не разваливаться сильнее.
Это специфическая форма работы. Мы бережем защиту, мы воспитываем клиента, учим его справляться с жизнью. Рядом с таким клиентом чувствуешь себя большим, огромным и очень нужным родителем, как нужен маленькому ребенку. И одновременно очень ответственным за все. Если вы боитесь брать ответственность за чужую жизнь, то вам с такими клиентами будет очень трудно, потому что клиент может полностью опереться на вас, и вы становитесь стабилизирующим объектом в его жизни. В таких случаях даже советуют в разумной мере раскрываться, немного рассказывать о своей жизни и о том, как вы сами справляетесь с чем-то, чтобы контакт был более опорным. Это, конечно, очень специфическая форма работы.
Никакой игры с переносом здесь быть не должно. Переносы таких клиентов пугают, потому что то, что он на вас перенесет, может оказаться настолько тяжелым, что вы сами не будете знать, как с этим обходиться. Если вы начнете, например, делать техники вроде пустого стула, там может подняться такой материал, что вы не справитесь. Достаточно посмотреть на картины некоторых психотических клиентов — это часто очень творческие люди, но их образы бывают по-настоящему пугающими. Мы сейчас говорим именно о той части психики, где хранится этот ужас.
Если клиент говорит вам: «Ты сердишься», а вы реально этого не чувствуете, то здесь важно понимать, с кем вы имеете дело. Если это работа на границе контакта, если это не психотический уровень, а, например, пограничная или травматическая настороженность, то это не противопоказано для обсуждения. Но если человек находится в психотической реальности, вы с ним буквально в разной реальности, он вас не слышит так, как вы рассчитываете. Непонятно, как то слово, которое вы скажете, будет вписано в его внутренний мир.
Если же так случилось, что человек пришел к вам с бредовыми переживаниями, например ему кажется, что за ним следят или что его хотят убить, то сначала не надо относиться к нему как к больному, которого нужно немедленно поправить. Нужно слушать, расспрашивать, почему ему так кажется, что именно происходит. Такое эмпатическое, хотя и немного отстраненное слушание. После того как он выговорится, выдохнет и поймет, что вы его слушаете, можно что-то сказать более интерпретирующее. Если это первый раз, то одна из самых уместных фраз — очень простая: «Вам сейчас очень сложно». Дальше можно договориться, что вы будете работать в паре с коллегой. Если вы понимаете, что человек сам не дойдет, значит, он не дойдет. Есть коллеги, которые буквально водили человека за руку, чтобы ему было не страшно. Если человек в очень жестком кризисе и с этим не справляется, помогайте ему справиться в том объеме, в котором можете. Не надо нырять вместе с ним туда, от чего он сам не удерживается.
Здесь проблема в том числе на энергетическом уровне. Не хватает энергии, чтобы развивать адаптацию к миру, развивать свою личность. Не хватает, потому что такие сбои происходят очень рано. Если человека в таком состоянии критиковать, давить, усиливать напряжение, будет только хуже. Защита всегда должна чему-то служить. И если смотреть на то, как это описывается, то часто в основе лежит ситуация двойного послания. Что бы ребенок ни сделал, он будет наказан. Мать, например, с ненавистью в лице говорит: «Иди ко мне, посиди рядом со мной». Эти дети очень чувствительны. Если он не подходит, мать наказывает: «Ты не любишь свою маму», и ее ненависть усиливается. Если он подходит, он чувствует отвращение, которое она к нему испытывает. Мелкому вообще некуда деться. Родители дают такое послание: как бы ты ни повзаимодействовал с родителем, тебе будет хуже. Намного хуже.
И тогда ребенок просто сваливает в свою вселенную. Галлюцинации, бред — это своя вселенная, которая к этой не имеет никакого отношения. Что-то произошло для него такое, что заставило его уйти туда. Это очень страшно, но в каком-то смысле понятно: вам бы, может быть, тоже хотелось уйти в свою вселенную от всего того, что здесь происходит. Просто они это умеют делать. Единственное, что потом они не могут это хорошо регулировать. Получается, тот срыв, который с ними происходит, — это меньшее зло. Они не могут это произнести, но то, от чего они уходят, для них еще хуже. Поэтому, если вам попадаются такие люди, особенно тщательно читайте соответствующие главы и убирайте свой раж по поводу того, что «все спокойно, пять лет прошло, а все равно что-то всплывает». Там действительно многое очень рано застряло.
Если говорить о пограничных клиентах, то у них боль возникает позже. Там описано, что у пограничных клиентов произошел сбой на стадии сепарации и индивидуации, когда ребенок начинает отделяться от мамы очень целенаправленным образом. Он еще не совсем отдельный, не может без нее обходиться, но уже отделяется, делает что-то сам, а потом ему важно обязательно к ней вернуться и восстановить зависимые отношения. Он отошел, сделал что-то сам, а потом ему важно посидеть на коленочках и поплакать, потому что он не справляется, и нужно, чтобы мама что-то сделала вместо него. Обычно говорят про 18 месяцев, хотя, мне кажется, этот период длится и дольше.
И вот именно в этот период родители начинают наказывать. Если уж отделился — все, сам, значит сам. Или наоборот, не отпускают, держат в зависимости. Получается сложность: клиент потом проигрывает с вами именно этот огромный конфликт. Ему очень важно от вас зависеть в нужный момент, и он действительно от вас зависит. Но одновременно у него есть другой полюс: он не может отдаться отношениям, потому что боится, что его съедят, и не может отойти, потому что будет чувствовать себя брошенным. Понятно, что делали родители: когда они были нужны, они не участвовали, а когда нужно было отпустить, они не отпускали. Они фрустрировали отделение с одной стороны и бросали тогда, когда нужно было их участие. Как будто все делали наоборот.
Хороший родитель делает иначе. Он разрешает ребенку что-то делать самому — слава богу, наконец-то. А если ребенок в нем нуждается, он его принимает. Ребенок набрал сил — опять может отойти и что-то делать сам. Родители пограничных клиентов делали наоборот. И тогда клиент не выстроил свои отдельные границы, потому что у него не было для этого возможностей.
Диагностика здесь делается довольно просто, если между вами уже есть хорошие отношения. Можно задать вопрос: «Опишите, пожалуйста, себя». Мы смотрим, насколько личность интегрирована, насколько рассказ о себе объемен, амбивалентен и не противоречит сам себе. Мы оцениваем качество рассказа. Конечно, если человек вам еще не доверяет и молчит, это не значит, что у него плохой рассказ о себе. Просто он не хочет или не может пока говорить. Но если отношения уже есть, и человек рассказывает о себе, то по качеству этого рассказа многое видно.
При хорошей интеграции вы видите целостный, конкретный образ. Например, человек говорит: «Я очень агрессивен и вспыльчив, поэтому у меня такая работа. Я тренирую боксеров. Моей женщине со мной тяжело, я вспыльчив, но я ее очень люблю. Я пришел к вам, чтобы вы мне помогли с этим справляться». Пока здесь нет противоречий. Или он говорит: «Женщины меня слабо держат, у меня мама была такая. Женщинам я не могу отказать, с мужчинами мне легче. Для меня беда, конечно, женщины, они из меня веревки вьют». И это тоже может быть непротиворечивым. Мы оцениваем объемность рассказа, его амбивалентность, то, насколько образ, который возникает, вообще существует в реальности. Чтобы вы понимали: такие люди бывают, это не наляпано из разных лоскутов.
Пограничные люди описывают себя иначе. Как будто их личность состоит из разных кусков, совершенно разных частей, из которых не складывается общая картина. Например: «Я очень добрый, я о многих забочусь». Вы спрашиваете: «А кем вы работаете?» И выясняется что-то, что с этим образом не стыкуется, причем не в живой сложности, а именно в расщепленности. Важно, чтобы рассказ был не противоречивый. Когда человек рассказывает о себе, и вы понимаете, что такое может быть, что здесь нет внутреннего развала, это говорит о качестве идентичности. А вопрос очень простой: «Расскажите, пожалуйста, о себе как можно подробнее».
Правда, есть люди с нарциссической патологией, которые в большой версии могут рассказать о себе просто прекрасные истории. Но у нас, к сожалению или к счастью, не так часто бывают такие клиенты. Обычно у нас клиенты с пограничной частью идентичности, поэтому важно уметь с ними работать.
Следующий диагностический момент — наличие возможности относиться к своей проблеме как к проблеме, то есть наличие Ego-дистонности. Когда клиент может вместе с вами работать над своей сложностью, как над чем-то отдельным от него самого. Например, он говорит: «Почему-то каждый раз, когда я прихожу к маме домой, со мной происходит что-то странное». Он может описывать это как странность, как симптом, как нечто, что требует понимания. Или, например, человек говорит: «Разве нормально мыть руки двадцать раз в день?» — и сам видит в этом проблему. Тогда у него есть возможность посмотреть на это со стороны.
Если же клиент не способен посмотреть на свою проблему со стороны, если любое указание на симптом он переживает как атаку на себя, это тоже говорит о пограничной организации личности. Каждый раз, когда вы показываете ему на что-то, он чувствует, что вы его критикуете, что вы им недовольны. Он не может удержать сложность: «Я мою руки двадцать раз в день» как отдельный феномен. Ему кажется, что вы говорите, будто он плохой. Поэтому работа с такими клиентами действительно сложная. Там много маркеров, и в диагностике это обычно описано очень хорошо, но вот это — основное.
Если говорить о терапевтических рекомендациях, то нужно помнить тот конфликт, который лежит в основе. Одна из рекомендаций — работать против контрпереноса. Это очень интересная рекомендация, потому что получается, что родители принимали клиента тогда, когда он был регрессивный. Когда клиент подавляет себя, отказывается от своих интересов, становится послушным, боится вас, у вас к нему возникает много тепла. Это большая сложность. Когда он регрессирует, предавая себя, нам тепло. А когда клиент пытается от нас отделиться — а форма у него, естественно, незрелая, он говорит гадости, делает что-то очень для себя, торгуется из-за двух копеек, потому что вы на пять минут закончили раньше в прошлый раз и теперь, значит, должны ему две копеечки, — в этот момент у вас возникает контрпереносное раздражение, его хочется наказать.
Если мы будем работать так, как нам душенька велит, мы не позволим ему выстраивать свои границы и заботиться о себе. Мы будем держать его в регрессии, потому что тогда он становится такой милый, наконец-то. Может быть, вы слышали это в группах: какой-нибудь острый человек начинает плакать и рассказывать, как ему тяжело, и группа говорит: «Боже мой, наконец-то ты превратился в человека, вот теперь к тебе хоть можно подойти». Группа — ладно, группа неразумная. Но вы-то разумный человек. Поэтому совет такой: быть к этому очень внимательным.
Когда клиент сердится, фырчит на вас, кричит, что ему это не надо, что ему надо по-другому, и готов сам рассказать, как ему надо, очень важно поддержать его автономию. Хотя хочется совсем другого. Он же при этом сказал о вас все, что мог, и это обычно люди умные, травмированные, умеют сказать так, чтобы задеть. Поэтому хочется убить. Но держитесь. Если вы эмоциональный человек и у вас много чувств, все равно держитесь. И говорите: как важно то, что ты сейчас делаешь. Форма не очень, но мы двигаемся дальше. Это очень важный момент, потому что иначе вы повторяете ту же ошибку, которую делали родители. И тогда он никогда не выстроит границ своей идентичности. Потому что когда он весь в соплях, вы его обнимаете, а когда он чуть-чуть фырчит — вы его наказываете.
Конечно, о форме можно и нужно говорить. Форма может быть совсем не ок. Но важно, как именно вы на нее реагируете. Там говорится, что, с одной стороны, мы должны понять клиента и поддержать его интенцию, а с другой — дать ему понять, какой ценой дается присутствие рядом с ним. То есть мы поддерживаем и травмированного ребенка, и ту часть развивающегося ребенка, тем, кем клиент может стать. В принципе, он может стать человеком, который и от меня отсоединяется, и меня при этом не обесценивает и не ранит. Меня ранить не обязательно. Я и так отпускаю. Но на всякий случай ему кажется, что, отсоединяясь, нужно меня поранить.
Если говорить об обесценивании, например клиент говорит: «Я хожу к тебе, а мне не легче. Я вообще не знаю, что это. Ты на меня как-то не так смотришь». Такой набор. И здесь, может быть, вы не ранены по одной простой причине: вам интересно, что он ищет. Вот он говорит: «Фу, это не подходит». Хорошо, а что подходит? Что он ищет? Может быть, он говорит: «Покажи свои сертификаты». И тогда становится понятно: я для него слишком маленькая, ему хотелось бы кого-то более опытного. И я вспоминаю его историю: у него были маленькие родители, бабушка и дедушка тоже были маленькие, все были маленькие. И я тоже маленькая, даже без сертификатов. В этом месте я понимаю, что он ищет очень большого родителя.
Тогда я могу спросить: «А были ли такие люди, рядом с которыми становилось безопасно? Что это были за люди?» Может быть, он вспоминает одного-единственного человека, какого-нибудь преподавателя, которому было восемьдесят. И возникает фигура деда. Вот так мы и работаем. Какая разница, что я маленькая? Ему нужны мои сертификаты не сами по себе, а моя квалификация как знак большого, надежного объекта. Я могу вместе с ним огорчаться, что таких людей мало встречается на жизненном пути. Я присоединяюсь к его чувству и говорю: «Черт, обидно. Было бы неплохо, если бы я была тем самым человеком, тем преподавателем. Тебя бы сразу отпускало. Что будем делать?» И дальше можно говорить о том, что рядом с таким большим человеком было бы неясно, что ты сделал сам. Рядом со мной тебе, может быть, недостаточно хорошо как с родителем, но рядом со мной тебе всегда будет понятно, что именно ты делаешь сам, где твой вклад, где твоя собственная работа. Это, в каком-то смысле, и есть важная часть процесса.
И в какой-то момент вы начинаете видеть результат. Пока человек остается аутентичнее, ему становится лучше, и мы как эстеты наблюдаем за красотой его аутентичности. Это значит, что ему реально легче жить. С того момента, когда его кто-то критикует на работе, ему уже не так больно. Он понимает, что просто плохо выполнил работу, а сам по себе он хороший. И это значит, что благодаря терапии ему вообще становится лучше жить.
Но вот эти структурные изменения, которые клиент потом сможет оценить, проявятся через несколько лет. Скажем, по обучению бывает так: я тогда на вас сердился, да, три года назад, а теперь понять не могу. Вы ведь говорили толковые вещи, но я их совсем не мог слышать. Для этого должны произойти изменения, чтобы человек вообще смог это оценить. Поэтому надо надеяться и верить, что рано или поздно это произойдет. Даже если процесс хаотичен, даже если вы работаете рывками, все равно это рано или поздно случится.
Все, наверное, да? Про этих, про пограничных. Ну вот эти вещи мы сейчас не считаем. Можно рассказывать еще про многое. Просто почитайте, почитайте. Если хотите, можно и версию с продолжением. Да, можно и про пограничные вещи. Вы больше про пограничных хотите? Да? Или мы можем пойти дальше.
