Тема сегодняшнего разговора — работа гештальттерапии с суицидальными клиентами. Для меня на сегодняшний день это одна из самых важных и любимых профессиональных тем. Мне важно говорить о том, как работать с суицидальными клиентами, еще и потому, что сама эта тема в гештальттерапии разработана не очень подробно. Среди многих теоретических руководств, которые сегодня существуют в гештальттерапии, о суициде, по сути, упоминается только в одном — в маленькой красной книжке Жана-Мари Робина, где он пишет, что суицид — это крайняя форма ретрофлексии, вариант прерывания границы контакта по эготическому типу.
С другой стороны, в практике гештальттерапевта суицидальные клиенты встречаются нередко, хотя бы в силу распространенности самой проблемы. Россия и Украина находятся в первой десятке стран с максимальным уровнем самоубийств. Частота эта достаточно велика: речь идет о сотнях и многих сотнях людей, которые кончают с собой. Еще гораздо больше людей совершают суицидальные попытки. Кроме того, история суицида всегда оказывается очень травмирующей для психического здоровья тех, кто окружает суицидента: близких, друзей, родственников, среднего медицинского персонала, коллег. Суицидальное поведение затрагивает психическое благополучие очень большого количества людей.
Поэтому я считаю, что, исходя из своего теоретического и понятийного аппарата, гештальт-подход может внести достаточно много не только в прояснение картины суицидального поведения, но и в тактику и стратегию работы с его феноменами. Если говорить кратко об определении суицида, то суицидальное поведение — это форма девиантного, отклоняющегося поведения, связанного с совершением сознательных действий, направленных на самоуничтожение. Это отчетливый вид аутоагрессивного поведения человека.
Обычно мы имеем дело, с одной стороны, с пациентами, у которых есть острый суицидальный кризис. Кроме того, достаточно часто встречаются пациенты, которых называют хроническими суицидентами, у которых время от времени суицидальное поведение становится формой разрешения каких-то жизненных сложностей. И основным феноменом, с которым нам приходится иметь дело в рамках суицидального поведения, является прежде всего феномен невыносимой психической, душевной боли. Именно это и угрожает жизни человека.
Если мы имеем дело с суицидентом, то здесь меняется даже сама цель психотерапии. Если в остальных случаях нашей целью является улучшение качества жизни человека, то здесь мы сталкиваемся с поведением, которое угрожает самой жизни. Соответственно, цель, которую мы ставим перед собой, — предпринять все возможные попытки по спасению жизни человека. Я специально подчеркиваю: именно предпринять все возможные попытки, а не «спасти жизнь» любой ценой, потому что у каждого из нас есть право умереть, и мы не можем лишить человека этого права путем такого отъявленного спасения. Но мы обязаны сделать все, что в наших возможностях и силах, чтобы человек остался в живых.
А мешает ему остаться в живых как раз феномен душевной боли. Когда у нас начинает болеть душа, с нами происходят очень серьезные, я бы даже сказал, витальные перемены. Есть много отличий между даже самой тяжелой телесной болью и болью психической. Если у нас, например, сильная зубная боль, которая гонит нас к стоматологу, то эта боль всегда локальна. У нас, слава богу, не болит пятка, и поэтому, взяв себя в руки, мы можем как-то до этого стоматолога добраться. Наше тело так устроено, что благодаря органам и системам никакая боль не поглощает все тело целиком.
К сожалению, в нашей психике, в нашей душе, никаких таких перегородок соединительной ткани нет. Если у нас начинает болеть душа, то она начинает болеть как бы вся. Наше Self, наш мастер контакта, наше «я» в момент очень сильной душевной боли как будто видоизменяется, и между мной и этой болью начинает появляться знак равенства. Я и есть эта боль. Я весь нахожусь в ней, и мне, понятное дело, скрыться некуда. Можно пытаться уйти в алкоголь, в сон, который не приходит, еще куда-то, но эта боль настолько невыносима, что дальше и возникает решение — жить или не жить.
Некоторое время назад на одном из конгрессов суицидологов даже предлагали изменить название «суицид» на слово, связанное с болью. Потому что человек, находящийся в острой суицидальной ситуации, не столько хочет убить себя, сколько хочет убить боль в себе, от которой некуда скрыться. И с этой точки зрения основное отличие психической боли от телесной состоит в том, что психическая боль не локальна, а тотальна, она захватывает всего человека.
Один из важных подходов в работе здесь состоит в уменьшении интенсивности душевной боли. Для этого я пытаюсь столкнуть клиента с самим феноменом этой боли, но в очень особом виде — в виде рассказа о боли. Когда человек говорит: «У меня болит душа», я отвечаю: «Расскажи мне об этой боли». И тогда боль как тотальная реальность начинает превращаться в то, что я называю семантической, или знаковой, болью. Знак всегда ограничен. Когда появляется рассказ о боли, значит, появляется и что-то еще в нашей психике, что болью не является.
Поэтому рассказ о боли сам по себе выводит человека из этого эготического кольца слияния с душевной болью, когда «я и есть боль», и позволяет снизить ее интенсивность. Не убрать ее до конца, но сделать ее хотя бы выносимой настолько, чтобы дальше стала возможна психотерапевтическая работа. Таких рассказов о боли в процессе работы с суицидальным клиентом может быть достаточно много. Человеку важно выговориться, важно, чтобы эта боль стала такой семантической, превратилась в некоторый рассказ о боли. И именно это дает возможность работать и с остальными феноменами суицидального поведения.
Важно еще сказать, что боль — это такой двуликий Янус. С одной стороны, боль — это сигнал о пределе выносимости. Моя психика этого дальше выдержать не может. Я не могу так дальше страдать, так мучиться. Эти страдания невыносимы, я не выдерживаю как человек, не могу с этим справиться. Но боль — это еще и сигнал о каком-то воспалении души. Точно так же, как боль является обязательным признаком воспаления тела, так и душевная боль является признаком того, что внутри нас скопились очень сильные переживания: тоска, страх, ужас, стыд, ревность, зависть и другие чувства. Они переживаются внутри, но между переживанием и выражением находится блок, очень сильный болезненный аффект.
И тогда, когда человек начинает рассказывать о боли, в этом рассказе мы постепенно начинаем понимать то содержимое, о котором эта боль сигнализировала. Мы начинаем понимать что-то об ужасе несуществования, о страхе брошенности, о переживаниях ревности, ничтожества и так далее. То есть сама боль становится входом к тем переживаниям, которые не были прожиты и выражены.
Очень часто бывает так, что с болью как будто справились, но, к сожалению, ее не пережили. И тогда она в виде своеобразного душевного нарыва продолжает существовать внутри нас, хорошо упакованная. Но при столкновении с аналогичной ситуацией, если у меня не сформирована функция Personality, связанная с переживанием подобной модели, я буду сталкиваться с тем, что эта боль будет подстерегать меня практически на каждом шагу. Потому что гештальт остается незавершенным и каждый раз требует своего завершения. И это вопрошание функции Personality — «а что делать?» — будет снова и снова сталкивать меня с некоторым общим ужасом.
Часто получается, что люди пытаются боль как-то прожить, но у них это не получается, не удается, и они сталкиваются с тем, что ценность, которая была нарушена и вызвала это невыносимое страдание, так и остается невосстановленной. Я вспоминаю одного из клиентов из группы, которую я вел. Он испытал сильнейшую боль после расставания с любимой женщиной, и случилось это двадцать лет назад. Выглядел он вполне социально адекватно, был приспособленным, активным, в жизни у него все вроде складывалось неплохо. Но на простой вопрос: «А что у тебя сейчас в отношениях?» — он ответил, и его лицо исказилось гримасой боли: «А ничего».
То есть ценность отношений оставалась для него по-прежнему значимой, но поскольку боль окончательно не была прожита, он с ней скорее справился, чем действительно ее пережил. Эта боль осталась брешью в его человеческой целостности, и он так и не попытался восстановить для себя эту ценность. Поэтому душевная боль всегда является еще и очень важным сигналом к восстановлению тех ценностей, на которых зиждется устойчивость нашего Self.
Еще одна очень важная вещь, которая касается работы с суицидальными клиентами: острая суицидальная ситуация у большинства клиентов исчезает, когда в их жизни появляется хотя бы что-то, чему можно завидовать. И если человек начинает завидовать хоть чему-то, его иногда буквально надо учить завидовать, потому что тогда восстанавливается и некоторая ценность жизни. А вместе с этим уменьшается интенсивность суицидального влечения.
Есть и еще один очень важный подход, с которым приходится работать. Карл Уитакер в свое время говорил, что суицид планируется как минимум в семьях трех поколений. И для того чтобы понять интенсивность этих импульсов, часто приходится по ступенькам исследовать семейные послания, семейные мифы, которые в принципе могут носить весьма суицидальный характер. Здесь работы достаточно много, и она носит феноменологический, системный и целостный характер, связанный с исследованием семьи как чего-то целого, внутри чего тоже может существовать и передаваться определенное семейное послание.
