Да, хочу сказать, что рад вас видеть. Как это у нас обычно получается, я до последнего не знаю, сколько будет людей и будут ли люди вообще. Но я решил, что эту лекцию буду делать, даже если придут два человека, потому что мне самому интересно ее прочитать. Тема для меня актуальная, и в терапии я с ней встречаюсь очень часто. Я работаю психотерапевтом, не психиатром, эта часть карьеры завершилась давно. Но тем не менее я иногда пытаюсь смотреть на какие-то обыденные, казалось бы, вещи под действительно специфическим углом. Поэтому рад, что вас заинтересовала эта тема. Я надеюсь попробовать взглянуть на нее с немного других позиций, чем те, о которых пишут популярные психологи или женские журналы. Может быть, вы столкнетесь с немного другим видением этого процесса.
В частности, мне было интересно рассмотреть разные типы и виды ревности и привязать их к терминам психопатологии. Сейчас скажу слово, которое не любят гуманистические психологи, но все же — психопатологии. И это ни в коем случае не значит, что речь идет о болезни или о чем-то неправильном. У каждого из нас есть своя психопатология. Для меня это значит, что у нас есть свой стиль жизни, стиль приспособления к окружающей среде, стиль удовлетворения потребностей. Просто заумные медики почему-то решили называть это патологией. Я это слово не очень люблю, но саму тему люблю довольно сильно. Может быть, вы увидите для себя что-то интересное.
Если у вас вдруг есть какие-то вопросы про меня, которые вам важно знать, чтобы воспринимать лекцию, вы можете их себе задать. А если во время лекции будут рождаться вопросы по теме, уточняющие, то я с удовольствием постараюсь на них ответить. Могу сказать, что это первая моя лекция за много лет, когда я использую проектор и слайды, поэтому прошу не обессудить. Я не очень привык к этому формату. Обычно я любил читать лекции в маленьких камерных пространствах, где все сидят кружочком и живо что-то обсуждают. Но зато, я надеюсь, у меня будет больше шансов быть структурированным, а не просто выдавать куски опыта и информации, отвечая на вопросы.
Я попросил бы вас буквально в двух-трех словах сказать, что вас сюда привело, что вы хотите узнать. Прозвучал интерес к потребностям, которые лежат под ревностью. Спасибо, я постараюсь на этом остановиться. Еще был интерес к политике этого процесса, тоже постараюсь коснуться. Хорошо, тогда пойдем дальше.
Собственно говоря, краткое содержание того, о чем мы сегодня будем говорить, такое. Я хотел бы поговорить о том, что вообще такое ревность, как она обычно рассматривается в массовой поп-культуре. Также хотел коснуться потребностей, связанных с этим процессом, представить некоторые кусочки мозаики — точно не все, потому что на все времени не хватит. Это вообще тема отдельного цикла по психопатологии. Сколько я ни пытаюсь развивать гуманистический взгляд на это направление, то есть убирать диагнозы, убирать понятие болезни, все равно там очень много о чем можно говорить. И, соответственно, я хотел бы сказать о каких-то стратегических пунктах, которые могут быть полезны скорее как направления в облегчении данного страдания, если это страдание. Потому что если ревность не приносит страданий ни одной, ни другой стороне, то, в принципе, чего о ней так сильно переживать. Обычно мы начинаем переживать, когда это приносит страдание. Поэтому речь пойдет о некоторых стратегических вещах, которые могут помочь и ревнивцам, и ревнуемым осознать свой вклад в этот процесс и сделать более комфортным совместное пребывание в отношениях, само построение отношений.
Я буду иногда подглядывать в слайды, ничего? Поскольку я решил быть структурированным, мне надо подглядывать за структурой, чтобы не уплывать. Итак, перейдем к определению ревности. Я думаю, что определений много, очень разных, и каждый формирует какое-то свое. Я как-то написал такой текст, и мне было интересно, чтобы вы его прочитали и, может быть, чтобы у вас возникли вопросы. Ревность — это комплекс психологических процессов, которые являются признаком угрозы потери присвоенного объекта ревности.
Почему я говорю именно «комплекс»? Потому что бытует мнение, что ревность — это чувство. Слышали, да? Ревность — это такое чувство, я чувствую это, значит, это что-то из чувственной сферы. Но на самом деле, если мы говорим про эмоции как про некоторые психофизиологические процессы, возникающие в контакте с миром или другими людьми и имеющие собственную феноменологию, то есть происходящие определенным образом, то, например, злость можно опознать по распиранию в груди, учащению сердцебиения, сжатию скул, появлению энергии в руках и так далее. Феноменологически она может немного различаться, но в целом довольно идентична. А вот в ревности самой по себе нет такой единой мозаики. Зато ревность эмоционально окрашивается по-разному, в зависимости от ее вида. Поэтому эмоциональный компонент может быть как ужасом, так и яростью. А иногда может примешиваться еще один сложный процесс, особенно в ревности, связанной с конкуренцией. Поэтому действительно это целая плеяда процессов: эмоциональных, когнитивных, то есть включающих интеллект и представление о себе. Потому что в процессе ревности люди активно сравнивают, анализируют, используют интеллект на полную.
Когда я говорю о признаке, я имею в виду, что ревность не возникает просто так, на пустом месте. Это всегда некоторый процесс, который запускается. Иногда сложно отследить, чем именно он запускается и как, но все равно есть какой-то триггер, какая-то точка, необходимая для того, чтобы этот процесс начал разворачиваться. И, как правило, ревность — это процесс отношений. Редко можно увидеть человека, который просто идет по улице, у него нет никаких отношений на данный момент, и вдруг у него запускается ревность. Как правило, в процессе ревнования всегда есть некоторая принадлежность. И когда эта принадлежность переживается полно и благодатно, мы обычно не называем это ревностью, мы называем это чем-то другим: пиком отношений, божественной благодатью или еще как-то, то есть чем-то позитивно окрашенным, субъективно позитивным.
А вот как только объект, с которым мы находимся в отношениях, подает различного рода признаки того, что он сейчас потеряется, — причем эти признаки могут быть как явными, так и схватываемыми человеком скорее из прошлого опыта, — но все равно в мире ревнующего они есть. Поэтому я и подумал, что этот процесс действительно похож на угрозу потери. Разная степень потери, чего именно — это уже отдельный вопрос. Но чего-то, что связано с объектом, в отношении с которым находится человек. Мне кажется, это определение становится понятнее, если смотреть на ревность именно так.
Дальше я хотел бы перейти к мифам, которые существуют вокруг ревности. Их очень много, и они сильно влияют на то, как люди переживают этот процесс. Один из самых распространенных мифов — что ревнует, значит любит. Вообще существует огромное количество мифов, которые объясняют любовь. Некоторые говорят: бьет, значит любит. Некоторые говорят: унижает, значит любит, такая у него любовь. Запрещает, значит любит. Сейчас еще пытаются привязать понятие власти и границ к понятию любви. И в этом плане идея о том, что ревность — это доказательство любви, довольно распространена.
Иногда люди даже боятся, когда этот миф сидит очень крепко. Они думают: боже, а что, если я на самом деле ее не любил? Вот она танцует с другим мужчиной, он ее там, не знаю, прихватил ниже талии, а я спокойно шевелюсь. Неужели я ее не люблю? Кошмар какой-то. Свят-свят. А ведь, кажется, надо было бы реагировать иначе. Но на самом деле это миф. Ревность и любовь — не одно и то же.
Второй миф, который довольно распространен в культуре, состоит в том, что другой человек виноват в том, что я ревную. Он что-то делает не так, из-за чего я это переживаю. Причем наверняка делает это назло или специально меня ущемляет. Конечно, такое тоже может быть. Естественно. Но тогда это уже скорее некоторый процесс игры в отношениях. Почему я все-таки считаю это мифом? Потому что здесь мне очень нравится то, как в гештальт-терапии обозначена зона ответственности. На самом деле мы несем ответственность за свою жизнь, за свои выборы, чувства, поступки. И, конечно же, присутствие и влияние другого играет большую роль в том, как мы живем и что переживаем. Но мы не являемся людьми, которых слепо несет в потоке водоворота жизни. Другие люди влияют на нас, но это не значит, что они полностью производят наши чувства.
Я не говорю, конечно, что никто не пытается вызвать у нас гнев, ревность или страх. Люди действительно делают многое, чтобы вызвать у нас те или иные переживания. Но как будто бы финальный аккорд все равно находится в нашей ответственности. Потому что, насколько я помню, это определение приписывают разным авторам, но я слышал, что Ролло Мэй, один из психотерапевтов, говорил о свободе как о способности взять десятисекундную паузу между стимулом и реакцией и иметь возможность выбрать, каким образом я могу реагировать на вызовы окружающих. Вот это он называл свободой. Не анархию, а именно это. Соответственно, никто не может просто так взять, махнуть волшебной палочкой и вызвать мою ревность, зависть или гнев. Он может попытаться повлиять на меня. Но дальше есть моя ответственность за внутренний процесс, за построение картины мира, за реагирование на мир, за переживание этой ревности и за то, как именно я буду это переживать.
Я понимаю, что в культуре принято любовь называть безрассудным чувством, где все теряют контроль, ревнуют, морально уничтожают друг друга, но при этом наслаждаются какими-то страстными моментами. Я как-то смотрел на рекламу «50 оттенков серого», где было написано что-то вроде «на грани владения контролем», и мне стало очень интересно: действительно ли это считается романтичным, действительно ли это подарок на 14 февраля? То есть сама культура очень поддерживает идею, что потеря контроля, ревность, власть и страсть — это и есть любовь.
Следующий миф немного перекликается с первым: партнер должен ревновать. Если не ревнует, значит, я ему безразличен. И здесь как будто бы ревность становится единственным показателем ценностного отношения к другому партнеру. Может быть, для некоторых форм отношений, где ревность действительно является единственным способом почувствовать свою значимость, это и правда так переживается. Но из моей практики и моего опыта можно находить разные способы придания ценности существованию партнера в отношениях. Ревность — один из способов, да. Но мифом я считаю именно представление о том, что это единственный способ.
Есть и миф с другой стороны, который очень часто раздувается и поддерживается популярными психологическими журналами: что проработанный человек вообще никогда не ревнует. Он находится где-то в таком состоянии, где ревности просто нет. И тогда люди начинают чувствовать себя ущербными. Они думают: ой, я ревную, значит, у нас какие-то неправильные отношения, значит, со мной что-то не так, наверное, это болезнь, какой-то занесенный инопланетным вирусом процесс. Почему я считаю это мифом? Потому что, как я уже сказал, в отношениях мы действуем друг на друга. И понятно, что мы несем ответственность за силу реакции, форму реакции, разрушительность реакции. Но если мы в отношениях действительно имеем возможность быть близкими и уникальными друг для друга, то ревность как резкое переживание неуникальности в каком-то смысле неизбежна. Другое дело — с какой глубины она поднимается, в какой форме проявляется и какие еще процессы с ней связаны.
Мне кажется, иногда пережить мелкий укол ревности может быть даже раскрашивающим для отношений, может дать новые краски или позволить пережить нового себя, в котором что-то сдвинулось. Потому что мы абсолютно не ревнуем только тогда, когда мы абсолютно неуязвимы. А процесс ревности все-таки связан с некоторой уязвимостью части нашей психики, личности. Идеальный проработанный человек в этом смысле для меня иногда звучит как человек, построивший очень толстую и уверенную стену между собой и другим. Поэтому некоторые и говорят: я вообще не ревную. Но за этим может стоять не свобода, а скорее: ты меня не достанешь, ко мне ты не приблизишься, не заденешь, не сделаешь мне больно. То есть это может быть не отсутствие ревности, а избегание данного переживания и данного процесса в своей жизни.
Поэтому я должен сказать вам одну мысль, которая меня очень поддерживает и питает в моей работе. Чем дальше я работаю, тем больше уверен, что в нашей психике не бывает ничего занесенного инопланетным вирусом. Любые наши страдания, сложности, тяжести — отношенческого характера или внутриличностного — все равно являются отражением тех процессов, которые когда-то были значимы и актуальны. Просто, похоже, этим процессам не хватило поддержки в нашей среде развития. Или же мы привыкли оформлять эти процессы, наделять их какими-то смыслами или реакциями каким-то не очень экологичным способом. И тогда обычные процессы, характерные для психики, превращаются в страдание. И чем больше мы их автоматизировали, чем больше используем их в жизни разрушительным способом, тем чаще это притягивает внимание профессионалов, которые говорят: у вас патология, будем лечить. И тогда проще сказать: это не я, это у меня патология. Она каким-то образом развелась, и, конечно же, добрый доктор знает, как ее лечить.
Если мы посмотрим дальше, мне кажется, что у ревности действительно есть свои причинные потребности. Я могу быть здесь немножко банален, но что поделать. Часто люди думают, что начинают ревновать только тогда, когда у них появляются первые взрослые отношения с партнером. Но если провести некоторый экскурс с помощью внутренней фантазии в их прошлое, они начинают замечать, что и до первых отношений с мальчиками или девочками были какие-то острые моменты, которые можно было бы назвать ревностью. И очень многим людям удается проследить генез, то есть зарождение этого процесса, в самом детстве. Когда этот процесс вообще никакого отношения к партнеру не имел, потому что партнера еще не было. Он был связан с отношениями с родителями, с братьями, сестрами, с семьей.
Если немного коснуться формирования нашей психики, то в первый год жизни ребенок, если ему повезло, проживает стадию безопасного слияния с материнской фигурой. Я говорю «фигура», потому что это может быть мама, папа, бабушка, няня. Главное, чтобы эта фигура была и чтобы с ней переживалось безопасное слияние. В этом слиянии ребенок уникален, потому что мама и я — это одно целое. Я есть вселенная, а вселенная одна. Если эта фигура достаточно стабильна, вовремя кормит, ухаживает, откликается, то ребенок получает первый опыт того, что мир безопасен и прекрасен. Он как будто бы обнаруживает: мир слышит мои звуки, реагирует на меня, отвечает мне.
Я сейчас сам переживаю этот процесс во всей его прекрасности и понимаю, что за этим детским отгонянием всех конкурентов лежит действительно присущая детям потребность в развитии, в получении опыта сначала уникального слияния, а потом принадлежности. Ребенок в своем развитии впитывает личность папы, личность мамы. Ему очень важно впитать как можно больше любящего, восхищающегося взгляда на себя. Этот опыт потом нужен для построения собственной личности, которая в дальнейшем уже сможет существовать без такого большого, напитывающего, теплого объекта. Поэтому ревнующий ребенок на самом деле защищает свои потребности.
Если ребенок один, и мама доступна, тепла, стабильна, то получить это не так сложно. Особенно если папа помогает ребенку своей связью с ним постепенно отодвигаться от мамы, потом снова подходить к ней, и тоже становится уникальным сопровождающим для ребенка. Тогда ребенок постепенно, переходя на определенную стадию, которую можно назвать зависимой стадией, уже теряет прежнее сверхзначение этой фигуры, от которой можно либо оттолкнуться, либо к ней прижаться и утешиться. Это тот возраст, который многие описывают словами «я сам», когда ребенок учится жить параллельно: не против, не отдельно, а именно параллельно. И тогда уже меньше необходимо этого всепоглощающего внимания, заботы, фокусировки, времени и усилий. Его тело и психика, а для меня психика тела и психика — это почти одно и то же, запечатлевают достаточно стабильные, уверенные фигуры, которые как будто говорят: «Ты самый уникальный, я с тобой». И тогда ребенок может перейти на следующую стадию — независимости, когда он уже способен распознавать других людей как тоже независимых, со своими потребностями, границами, причудами и особенностями.
Мне кажется, ревность очень нужна нам для того, чтобы иметь силы и возможность пройти эту стадию. Когда мы спрашиваем про потребность, важно видеть, что у этого процесса есть смысл. Для ребенка необходимо, как еще Хайнц Кохут описывал в стадии формирования самоценности, иметь родителей как зеркала, которые отражают его уникальность. Тогда он может эту уникальность присвоить себе. И потребность в таких зеркалах постепенно становится меньше. Это не значит, что она совсем исчезает. Мы все равно всю жизнь нуждаемся в отражении нашей уникальности и прекрасности.
Если говорить о том, что часто сопровождает ревность, то здесь действительно нередко появляются сильные контрасты и сильные планы брошенности, которые потом транслируются в последующие жизненные вопросы и конфликты. Думаю, большая часть этого процесса связана именно с тем, о чем мы говорим. Когда я касаюсь разных типов ревности, для меня важно делать акцент на причинах, из которых они могли возникнуть. И здесь для меня становится заметно, что степень фиксации психопатологии во многом зависит от культуры и становится более размытой или, наоборот, более жесткой в зависимости от того, какая культура формируется. Чем более ортодоксальна культура, будь она патриархальная или какая-то еще, тем сильнее она фиксирует определенные проявления.
Я слышал, что люди любят разделять ревность по гендерному типу, но для меня это не очень актуально. Мне кажется, что ведущий способ реализации ревности связан скорее не с полом, а с особенностями того стиля микроконтакта, который чаще используют женщины в нашем социуме или чаще используют мужчины в нашем социуме. Когда мы перейдем к типам, станет понятнее, о чем я говорю. Потому что часто говорят: мужчины ревнуют вот так, а женщины вот так. Но тогда что делать с мужчинами, которые ревнуют с таким же набором чувств и мыслей, как это обычно приписывают женщинам, и наоборот? Если посмотреть шире, например на США, Канаду, Киев, на разные культурные контексты, становится видно, что сама фиксация этих проявлений действительно более гибкая и размытая. Чем более ортодоксальна культура, тем сильнее она закрепляет определенные формы поведения и переживания.
Если говорить о том, как вообще можно описывать различные стилистики ревности, то, наверное, первый, самый исследованный и очевидный тип — это сиблинговая ревность. Это ситуация, когда дети с самого рождения или с самых ранних лет вынуждены конкурировать за уникальность и, грубо говоря, за то, что не может принадлежать всем сразу в одинаковой степени. Она характерна и для мальчиков, и для девочек, и в этом смысле не окрашена гендерно, что и является ее важным отличием. Девочки ревнуют девочек к девочкам, мальчики ревнуют мальчиков к мальчикам. В динамике этого процесса есть постоянная необходимость бороться, конкурировать за то, что переживалось как дефицит.
Когда люди говорят, что конкуренция — это врожденное свойство человека, мне кажется, что это не вся правда. Конкуренция становится врожденным способом поведения человека в условиях дефицита ресурсов. И когда говорят, что человек человеку волк, что война показывает отсутствие морали и этических принципов, для меня это скорее доказывает другое: иногда создаются ситуации искусственного дефицита ресурсов, в которых мы действительно начинаем использовать те стратегии, которые успели наработать. Мне кажется, одной из сильных ресурсных зон людей, исполненных сиблинговой ревностью, является очень мощная способность к достижению. Они реже смиряются и часто достигают большего, потому что привыкли бороться. Это их ресурс.
Я уже говорил, что в психике ничего лишнего не бывает. У каждого способа есть свои сложности, которые мешают в отношениях, и есть свои ресурсы. Поэтому у людей с таким типом ревности большой ресурс — это способность улучшать себя или бороться за кого-то, добиваться чего-то. Но в чем сложность? Таким людям очень трудно проигрывать. Потому что проигрыш, даже символический, отсылает их в то время, когда они проигрывали более сильному, более ловкому, более удачному сиблингу и переживали себя недостаточно хорошими, недостаточно полноценными. Очень часто у таких людей ключевое слово не «плохой», а именно «недостаточно». И тогда возникает идея: если я достаточно постараюсь, улучшу себя или как-то завоюю другого, у меня все получится. Я как будто вырву себе эту маму, которая будет принадлежать только мне.
Часто люди с сиблинговой ревностью не ограничиваются только партнерами. Это еще одно важное отличие. В коллективе они будут ревновать начальника к его правой руке, будут конкурировать в самых разных группах, даже если только что туда пришли. Если конкуренция введена, зачастую потом наступает отваливание: теперь это мое, я справился, но мне же нужно реализовывать свою стратегию выживания, значит, надо искать что-то еще, где можно конкурировать. Если выиграл — интерес отваливается, если проиграл — человек снова попадает в ситуацию проигрыша. Такая судьба у конкурирующей стратегии. Поэтому, если говорить о том, что может быть важной альтернативой, то возможность начать сотрудничать дает большой шанс снизить градус этой постоянной конкуренции.
Следующий тип я назвал нарциссической ревностью. Очень часто именно этот вид ревности принято считать мужским. В чем его особенность? В таких отношениях партнер для ревнивца не является другим человеком. Он становится некоторым очень ценным объектом. И если я этот объект присвоил, я становлюсь лучше. Если вдруг этот объект собрался своими ножками уйти от меня или кто-то протянул свою грязную лапу к этому объекту, это автоматически означает, что я становлюсь хуже. А если объект обладает очень большой ценностью, то он делает меня просто невероятно значимым. И тогда особенно трудно пережить резкое обрушение собственной значимости, потому что если я так сильно приписал ее объекту, то вместе с его утратой как будто рушусь и я.
У нарцисса есть понятие нарциссического расширения личности. Это означает, что мне необходимо что-то извне, какой-то объект, чтобы расширить свою личность, стать больше за счет объекта. Если я использую такой способ, значит, я должен окружить себя достаточным количеством объектов, которые будут расширять мою личность, и тогда я смогу переживать себя достаточно хорошим, великим и прекрасным. Сам процесс регулирования самоуважения в этом случае включает манипулирование окружающим пространством ради получения как можно большего количества объектов, чтобы они были мной, моими.
И здесь объектами могут быть не только люди, а вообще все что угодно, в том числе и люди как объекты. Как правило, у ревнивцев такого формата много славы, много денег, много атрибутов ценности. И партнер тоже часто подбирается как один из таких атрибутов. Американцы прекрасно используют выражение trophy wife — жена как трофей, как статуя, которую поставили в витрину и гордятся тем, что она у меня есть. Но это не только мужская прерогатива. Некоторые женщины тоже выбирают такой путь поддержания собственного самоуважения и используют мужчин как некоторый трофей или кубок, который что-то доказывает. Если между нами есть близость, значит, я завоевал или заполучила этот объект, значит, я чего-то стою.
Очень часто эмоциональным сопровождением переживания ревности в данном случае является ярость. Особенно у мужчин, потому что это переживание у них не так табуировано. У женщин ярость, как правило, табуируется, и поэтому они чаще используют пассивно-агрессивные способы поведения, обидчивость и другие формы обращения с агрессивностью. Но у мужчин такое обрушение самоуважения часто действительно вызывает ярость. Если вспоминать классические примеры из литературы, можно взять Отелло и представить, как обрушалось его самоуважение, если оно было так сильно завязано на обладании прекрасным, связанным с ним объектом. И в этом смысле ревность здесь — это не просто страх потерять другого, а страх потерять самого себя в той конструкции, где другой был встроен в мою ценность.
Ресурсом таких отношений может быть то, что партнер, которого ревнуют, переживает себя как очень ценный экспонат. В каком-то смысле это даже сладкое переживание: если за меня, условно, копья ломают, значит, я чего-то стою. Для людей, которым необходимо подтверждение собственной ценности, это может быть очень притягательно. Но ограничение этого процесса, конечно, в том, что у объекта не должно быть собственной воли. У объекта не должно быть недостатка, несовершенства, отдельности. И как только у него появляется субъектность, вся конструкция начинает шататься.
Я вообще напомню важную вещь: ревность — это не одно чувство и не просто момент в отношениях. Ревность близка к угрозе потери. Это всегда касается нашей травмы потери. И когда я описываю разные стилистики ревности, естественно, они связаны с разными травмами развития. В данном случае очень часто человек с такой стилистикой ревности не прошел этап противозависимости, отделения от родителя и возможности видеть родителя другим, живым человеком, но все еще связанным со мной.
Потому что дети примерно с двух до четырех лет видят мир не таким объектным образом. Мама хорошая, если она разрешает; мама плохая, если она не разрешает. И часто к детям относятся таким же образом: ты хороший, если ты послушался маму, и ты плохой, если маму не послушался. То есть ребенку не дают вырасти как отдельному существу, а используют его как подпитку. Поскольку был нарушен естественный процесс формирования самовыражения ребенка, во взрослой жизни он продолжает делать то же самое с партнерами.
Если говорить о гендерном аспекте, то я думаю, что гендер здесь является скорее ценностно-формирующим компонентом. То есть если я нахожусь в обществе мужчин, и для меня очень важно получать мужскую зависть, признание, подтверждение, то, конечно, если это общество гетеросексуальных мужчин, я буду подходить к выбору партнера так, чтобы в этой цепи было как можно более ценное для товарищей звено. И тогда ревность тоже будет окрашиваться этим контекстом. Но здесь все-таки важнее не сам гендер как таковой, а стилистика ревности и те регуляторы, которые у человека есть.
Стратегия помощи здесь — это в первую очередь работа над другими способами регуляции самоуважения. Это явно отличается от стратегий в других вариантах ревности. Если мы говорим о том, как обходиться с этим комплексом переживаний под названием ревность, чтобы это не разрушало отношения или самого человека, то здесь очень важно очеловечивание отношений. Чтобы партнер постепенно превращался из объекта в субъекта.
Я вообще пытаюсь здесь немного отойти от поп-психологии, которая типична для интернета, и дать скорее описание. Поэтому я согласен, что привычные слова иногда тянут за собой слишком много штампов, но мне важно показать некоторые свои способы видения, которыми можно пользоваться или не пользоваться.
Перейдем к следующему виду. Я немножко рисковал, когда нашел эту картинку, но она показалась мне даже более полной. Я искал просто картинку цветка под лучом света. Потому что именно это хорошо передает то, что я подразумеваю под истерической ревностью. В этом процессе партнер является тем человеком, присутствие и внимание которого делает нас достаточно ценными и живыми — как мужчину или как женщину.
Я специально называю это так в надежде, что удастся отойти от привычных слов. Потому что слово «истерика», «истеричка» очень опошлено. Обычно сразу возникают образы избалованных, демонстративных людей. Но никто не подозревает, что бывают тихие истерики: какая-нибудь очень тихая девушка, скромная, незаметная, но с той же внутренней структурой.
Здесь мы выходим на тему сексуальности, то есть на вопрос: кто я вообще — мальчик или девочка, какой я мальчик, какая я девочка, как соотносятся мальчики с девочками. С трех до шести лет это огромный пласт развития психики, в котором мы решаем очень важные вопросы, связанные с любовью и сексуальностью. И здесь нам очень важно узнать, какие бывают мальчики, какие бывают девочки, как они между собой соотносятся, кто кем является.
Очень часто люди, которых в обиходе называют истериками или истеричками, — это люди, у которых не было поддержки в семье в том, как вообще сформировать мою гендерную идентичность. Либо в семье была табуирована эта тема. Либо маму нельзя было списать как фигуру для подражания, чтобы можно было ее присвоить, если я девочка. Либо папу, если я мальчик. И тогда человек пытается создать себе некоторую идентичность, связанную с полом, опираясь на непрямые способы наблюдения: на массмедиа, на других мальчиков или девочек, на внешние образцы.
Соответственно, поскольку нет базового ощущения уверенности, что я мужчина или я женщина — такой-то, такой-то, со своими сильными и слабыми сторонами, — тема женственности или мужественности окутывается ореолом чрезмерной ценности. Потому что я ценен только тогда, когда во мне видят кого-то определенного. А под каким именно углом это будет определяться, зависит уже от культуры. Поэтому и образов так много.
Представьте себе: если мне необходимо постоянное подтверждение своей мужественности, что я должен делать? Конечно, мне нужен кто-то. И желательно уже более очеловеченный образ. Если я гетеросексуален, то это женщина, если я гомосексуален, то мужчина, если бисексуален, то и тот и другой. Мне нужен кто-то, кто как будто бы будет напитывать мое самоощущение. Здесь ценность уже связана не просто с обладанием, а с бытием: я мужчина или я женщина.
Партнер становится некоторым постоянным донором этого волшебного целительного света. Получая его, мы расцветаем. Я думаю, всем известно это ощущение, когда нам говорят, какие мы прекрасные мужчины, какие мы чудесные женщины, какие мы уникальные, самые лучшие, самые идеальные. Какое сердце не тает при комплиментах, если, конечно, нет параноидного радикала и не кажется, что за этими комплиментами хотят обмануть.
Соответственно, объект здесь уже более очеловеченный: у него есть пол, этот пол очень важен, и там уже появляется чуть больше динамики субъективности, отношения немного прибавляются. Но все равно этот объект очень важен как некоторая лампа, которая не позволяет нашему цветочку засохнуть. Если луча нет, мы как будто превращаемся в ту заднюю половинку на картинке. И это очень больно, и мы очень страдаем в этом месте.
Представьте: ваш партнер светит на вас двадцать четыре часа в сутки, и вы расцветаете, вы такой прекрасный нежный цветок, раскрываетесь как мужчина или как женщина, способны творить чудеса для партнера. И тут эта лампочка отходит в сторону, на другой цветок. Как будто бы на мгновение — и мы скукоживаемся, покрываемся колючками и действительно теряем свое самоуважение как мужчина или как женщина.
Нам нужен постоянно кто-то, кто высвечивает нас. Если при нарциссической ревности нам нужны были зеркала, которые отражают нашу ценность, то здесь нужен луч заботы, тепла, внимания, который позволяет нам в нем греться и высвечивает нас. И дальше вопрос: как люди с этим обходятся?
Бывает по-разному. Некоторые этот фонарь насильно возвращают: светить должен только на меня. Некоторые делают вид, что им это больше не нужно. И мужчины, и женщины могут реагировать на это очень по-разному. Именно поэтому мне сложно говорить, например, «женская ревность» или «мужская ревность», потому что это связано прежде всего с внутриличностной стилистикой, а не просто с полом человека.
Иногда люди, пытаясь избежать слишком разрушительных последствий ревности, выбирают такой способ: окружить себя несколькими отражающими объектами. И тогда уже эти объекты мучаются от своей ревности. Это такой набор для страховки. Не в смысле «я крутой пацан, у меня все как надо: жена, любовница, Ferrari», как это принято в некоторых сферах, а именно для того, чтобы эти люди были эмоционально доступны и могли подпитывать меня, такого тонкого и уязвимого.
Потому что любой партнер рано или поздно: то лампочка затухает, то он отворачивается. И мы сейчас не обязательно говорим о переключении внимания партнера на любовный объект. Мы говорим вообще о том, что у партнера есть своя жизнь, свои состояния, свои другие интересы. Но человек с такой стилистикой ревности переживает это как катастрофу. Поэтому он может либо удерживать партнера, буквально «присобачивать» его к себе, чтобы тот смотрел только на него, либо окружать себя двумя-тремя партнерами, чтобы одна лампочка выключилась, а другая подсветила.
Здесь многое зависит от того, что является ведущим в переживании себя как женщины или как мужчины. Для кого-то это романтическая составляющая, для кого-то сексуальная. Поэтому бывают люди, которые справляются с ревностью через сексуальную сферу. Например, считается: если я буду самая сексуальная и пресексуальная, тогда фонарь никогда не отвернется от меня. Другие думают наоборот: я должен быть самый добрый, самый чуткий, самая заботливая, самая нежная — и тогда этот фонарь никогда не отвернется. А кто-то окружает себя достаточным количеством фонариков разного плана, в зависимости от того, какая подпитка ему нужна.
Например, мужчины с компульсивным сексуальным поведением, которые вообще не могут останавливаться, часто делают это именно из-за необходимости подтверждать скользящее чувство собственной значимости как мужчины. Образ сексуального гиганта здесь очень показателен. У женщин это тоже бывает, хотя культурно оформляется немного иначе.
Если сравнивать это с эдипальной конкуренцией, то, конечно, есть некоторое количество схожих вещей. Но в эдипальной истории конкуренция зачастую идет за материнскую фигуру, а здесь — за того, кто подсветит меня как женщину или как мужчину. Плюс различаются практические стратегии поведения.
Теперь немного про другой вид — параноидную ревность. Я думаю, что она может смешиваться кусочками с теми вариантами, о которых мы уже говорили, но ее ключевая особенность — постоянное акцентирование внимания на проявлениях внешнего мира и на реакциях моего партнера на этот внешний мир как на потенциальные источники небезопасности. Очень часто люди с таким стилем ревности пережили травму покинутости. Например, когда они уже почувствовали вкус эмоциональной связи, а потом эта связь внезапно прервалась: условно, младенцу три месяца, и мама на две недели легла в больницу. Никто не виноват, но психика получает опыт: связь может исчезнуть внезапно.
И тогда человек начинает жить в постоянной настороженности. Он сканирует мир на предмет признаков угрозы. Любой взгляд, любая пауза, любое изменение интонации, любое сообщение в телефоне, любое опоздание могут переживаться как потенциальный сигнал опасности. Здесь ревность уже не столько про самоуважение или гендерную идентичность, сколько про безопасность связи. Мир становится местом, где все может в любой момент разрушиться, и потому нужно быть настороже.
И, наконец, еще одна не очень исследованная, но, как мне кажется, существующая категория — депрессивная ревность. Депрессивная — не значит, что человек находится в клинической депрессии, плачет и умирает. Суть депрессивной стилистики — в некотором первичном переживании себя как всегда недостаточно хорошего и виновного в том, что мир плох. Не в том смысле, что я плохой как моральная категория, а в том, что я как будто бы недостаточен для этого мира.
И тогда, если смотрят на другого, это значит, что во мне чего-то не хватило. Это, конечно же, из-за меня. И, конечно же, этому ничем нельзя помочь. Очень часто это тихий стиль ревности и скрытый стиль ревности. Это, например, женщина, которая при муже постоянно грустна, но не говорит ни слова. Нечувствительный муж может думать, что это какие-то бабские заморочки, или что если молчит, значит, ее ничего не волнует. Но на самом деле в этом стиле любое доказательство того, что я недостаточно хорош или хороша, очень сильно ложится в уже готовую внутреннюю картину.
Сложность депрессивных людей — в обращении с агрессивностью. Они склонны заворачивать ненависть и гнев на себя, против себя. Им проще вянуть, болеть, разрушать себя или даже покончить с собой, чем пойти и надавать люлей сопернице или сопернику. Поэтому символические и реальные самоубийства из-за отношений — это очень сюда, в этот стиль.
Такие люди часто верят, что только наказав себя, можно сделать мир лучше, отношения лучше. Причем наказание может быть и через улучшение. Некоторые делают себе пластические операции или еще что-то подобное, чтобы поднять свою ценность. Но люди с такой стилистикой могут делать это не столько ради нарциссического блеска, сколько для того, чтобы уменьшить тот вред миру, который, как им кажется, они наносят своим несовершенством.
Соответственно, здесь другой партнер является некоторым ресурсом для избавления от этого переживания виновности вообще. Через его любовь, принятие, выбор как будто бы можно на время перестать чувствовать себя тем, кто все портит. Но как только возникает угроза потери этого подтверждения, ревность сразу активирует базовое депрессивное переживание: со мной что-то не так, я недостаточен, и именно поэтому меня могут оставить.
Можно ли сказать, что если оба партнера с такими видами ревности, то они распадаются? Думаю, можно было бы пофантазировать, как это выглядит. Если два человека с депрессивно-ревностной стилистикой оказываются в паре, то принять что-то от другого как знак благодарности и подтверждение собственной хорошести, наверное, почти невозможно. Потому что я должен быть тем, кто искупляет. Если другой начнет искуплять, это будет значить, что он забирает мои ресурсы, мое право на это искупление. Поэтому тут можно фантазировать про разные сочетания стилистик в отношениях.
Но до этого мы говорили о тех, кто переживает мучение со стороны собственного процесса ревности, то есть о тех, кто ревнует. А ведь в процессе ревнования есть еще и тот, кого ревнуют. Какие сложности могут быть у тех, кого ревнуют? Очень часто те, кого ревнуют, тоже считают, что ревность является ценностью. Но при этом они бессознательно научаются вести себя таким способом, который постоянно провоцирует другого на разворачивание его ревностной стилистики.
Например, человек может ничего специально не делать для того, чтобы его ревновали. Но как только ревнивец попадает в общее пространство, тот, кого ревнуют, начинает невинно флиртовать со всеми подряд: с мальчиками, с девочками, со столбами, с кем угодно. Это может быть его внутренний процесс. Но если он его не отслеживает и не останавливает, понятно, что это сильно провоцирует. И делать это можно, опять же, не для партнера, а для себя — получая таким образом приятную реакцию, тепло, признание.
Есть и другой тип мотивации: делать это против партнера. Зная его тонкие места, болевые точки, можно таким образом мстить. Или выигрывать в конкуренции. Или создавать ситуацию, в которой потом можно сказать: «Ну что ты ревнуешь, как больная часть?» Мотиваций здесь бывает очень много. Это может быть конкуренция с партнером, желание сделать ему больно, желание иметь повод для агрессивной нападки: «Что это у тебя вообще? Больная голова? Тараканы?» — и хлопнуть дверью, развернуться, уйти.
Некоторые, как ни странно, могут даже регулировать пространство между партнерами таким способом. Как будто невозможно просто сказать: «Сейчас я хочу побыть один». Вместо этого человек делает что-нибудь такое, чтобы другой партнер сошел с ума от ревности, и тогда конфликт сам подбрасывает нужную дистанцию. Такие варианты тоже бывают. Поэтому те, кого ревнуют, на самом деле тоже много получают из этого процесса.
Бывает ли так, что партнер вообще ничего не делает, а его все равно ревнуют? Думаю, бывает, если это психотическая ревность. Мы уже говорили про разные стили, и я думаю, что этот процесс можно рассматривать как трехуровневый: психотический, пограничный и невротический. Звучит по-медицински, как патология, но я имею в виду не это. Я всего лишь говорю о том, что иногда люди предпочитают заменять реальность собственным представлением о реальности. Как дедушка в моем примере: у него был такой параноидно-психотический тип ревнования. В этом случае реальность не особенно важна. Главное — что я думаю, чего я боюсь, а наложить это можно на любой факт. Это очень сложное состояние для отношений, часто просто невыносимое.
Второй вид ревности — пограничный. Это когда я ориентируюсь на реальность, я очень чуток к разным недомолвкам, микрознакам, микросигналам, но, как правило, интерпретирую их в свою сторону. Например: «Ага, у тебя сейчас глаз дергался, когда мы заговорили о Жанне. Ты что-то знаешь?» То есть используются разные сигналы окружающей среды, включая микросигналы — те, которые имеют отношение к процессу, и те, которые на самом деле могут не иметь к нему отношения, но просто оказались рядом в этот момент. Из этого создается некоторая фабула, и партнер становится участником этой фабулы.
Это как раз про те отношения, где, как правило, много эмоций, насилия, двухчасовых разборов, когда партнер пытается доказать, что он не верблюд, а потом сдается, потому что доказать это невозможно. И что глаз дергался не из-за Жанны, а потому что, например, тут что-то в глазу или свет не такой. Это тоже сложно для отношений. Но если два человека функционируют таким образом, они могут быть комплементарными: бурно расходиться, бурно мириться, как-то удерживать друг друга в этой динамике.
Есть еще один важный момент. Когда другой человек постоянно видит в нас изменщика, любодея, врага, включается такой прекрасный аналитический защитный механизм, как проективная идентификация. Это когда на меня проецируют разные образы, накладывают их на меня снова и снова, и у меня по этому поводу возникают жуткие переживания стыда или вины. И тогда как будто бы я становлюсь тем, кого во мне видят. Иногда человеку легче действительно сделать что-нибудь, чтобы хотя бы не так было обидно. Так работает самосбывающееся пророчество.
То есть это постоянное проектирование какого-то образа, который имеет некоторое отношение к реальности, но не такое фантастическое и не такое глобальное, как в психотическом варианте. И тогда другой человек, который является мишенью для этой проекции, иногда просто думает: ну хоть будет за что мне терпеть. И начинает вести себя так, как, возможно, сам по себе никогда бы не повел. Если меня так проецируют, я как будто оправдываю ожидания. Потому что возникает необходимость, чтобы реальности хоть чуть-чуть стыковались. Если они сильно не стыкуются, то их приходится состыковывать хотя бы таким образом.
Соответственно, я думаю, что ревнивые отношения чаще всего — это пограничная ревность в психологическом смысле. И чтобы выводить ее на более высокий, невротический уровень, нужно, чтобы ревнивец, тот, кто ревнует, пробовал другие способы повышения и регулировки самоуважения. Не только за счет партнера, а какими-то другими, собственными способами. Это может быть терапия, восстановление уважительных отношений с родителями, если это возможно. Это развитие навыков осознавания своих сложных мест, где я проваливаюсь, иногда с помощью терапевта, иногда с помощью партнера.
Также важно развитие навыков самоподдержки. На самом деле очень важно, чтобы я хотя бы частично мог выполнять те функции, которые вкладываю в партнера. Например, говорить себе, какой я молодец, хвалить себя, любить себя. Хоть это и кажется иногда чем-то расщепляющим, но на определенной стадии развития это очень важно. Важно научиться не стыдить себя, не винить себя там, где это возможно и нужно. Понятно, что если я украл миллион долларов у голодающих детей, то понять себя тоже иногда будет полезно — хотя бы для восстановления социальной принадлежности. Но в целом все эти навыки приводят к тому, что я меньше автоматически приписываю партнеру обязанность погружать меня в чувство собственной ценности и выполнять для меня функцию костыля или разгруза.
Это связано с повышением уровня автономии. То есть с тем, как я могу сам существовать в мире — не в жесткой зависимости от другого, а, например, рядом с ним. Либо в близости, либо автономно. Каждый из нас, если мы развиваемся, получает способность переходить от состояния слияния к конфронтации и отдельности, к жизни в мире вместе, а затем снова возвращаться к отношениям, потому что мы вдвоем решаем, что это очень важные, уникальные, самые главные отношения в нашей жизни. В них мы даем и берем друг от друга без того, чтобы постоянно переживать неравноценность.
Для меня отношения — очень важная вещь. В них действительно удовлетворяется очень много наших потребностей. Но частью нормального функционирования отношений является способность к автономии. Когда нагрузка на другого партнера уменьшается, когда он перестает быть одновременно моим сватом, братом, мамой, любовником, другом, слушателем, зрителем и божеством в одном лице, тогда взаимодействовать становится легче. Это повышает толерантность к разности, к неблагодарности, к несовершенству партнера в конце концов.
Соответственно, для тех, кого ревнуют, очень важно осознавать, зачем они делают что-то так, чтобы их ревновали, и какую выгоду они из этого получают. Хотят ли они признания, хотят ли они отомстить, или же делают это сугубо для себя, а не против партнера. То, что важно отдавать в отношениях, — это правда признание уникальности и важности другого. Иногда мы не даем этого прямыми способами, а ищем какие-то негативные обходные пути, которые могут не работать.
И очень важная работа каждой пары — регулировать ритм близости и автономии, конфликтов, если они необходимы, конкуренции за ресурсы, если она возникает, и, конечно, сотрудничества, если есть возможность использовать ресурсы на благо обоих. И последнее, что мне кажется очень полезным не только для ревности или совладания с этим переживанием, но и вообще для хорошего самочувствия, — это возможность перестать устраивать орбитальные системы отношений. Потому что ревнующие люди, как правило, стоят в центре, как солнце, а остальные люди движутся по их орбите. Против них, вокруг них, на них. Другой человек не может быть другим солнцем, он обязательно играет роль на орбите.
Соответственно, задача взросления, как я ее вижу, в том, чтобы мы сами становились солнцами, но при этом могли сходить с орбиты других людей или образовывать двойные созвездия, если так можно сказать. Это то, что мне кажется важным для совладания с этой сложностью.
На этом, пожалуй, наш разговор заканчивается. Мне хочется услышать от вас пару слов: было ли это для вас чем-то новым, полезным, интересным? Удалось ли вам перестать считать ревность болезнью или, наоборот, увидеть в ней что-то другое?
Один из откликов был таким: перестать считать ревность болезнью — это, наверное, самый главный результат. Тогда все остальное становится легче слышать. За полтора часа, конечно, невозможно полностью перестроить какие-то внутренние вещи, но можно попробовать посмотреть на разные места, на разные стилистики, психические процессы, по-новому. Еще прозвучало, что раньше человек не думал, что в ревности может быть столько разных пластов и что если это не просто чувство, то это действительно можно пытаться по-настоящему описывать.
Кто-то сказал, что для него стало очень понятным и интересным различение типов ревности, потому что раньше он вообще никогда не задавался этим вопросом. Кто-то отметил, что впервые видит такую типологию и что это похоже на удачный эксперимент. Еще прозвучало, что материал был структурированным и что особенно полезной оказалась сама мысль о том, что ревность — это не всегда чувство и не только чувство.
Было и такое замечание: когда ревность переведена в типы, сначала сложно разделить ее на разные виды, особенно если раньше так не думал, но это все равно очень интересно. И это действительно так.
Спасибо вам, что вы были здесь, задавали вопросы, комментировали. Я надеюсь, что то, о чем я рассказывал, как-то отложится и обогатит вашу картину психологических процессов человека и отношений с этими психологическими процессами. Надеюсь, вы не жалеете, что пришли сюда и провели здесь полтора часа. Конечно, не стоит. До свидания.
