Хочу привлечь ваше внимание от очень общего, о чем говорил Константин Витальевич, к очень локальному сюжету — к нарциссической травме. И попробовать посмотреть, что здесь может сделать психотерапевт, чего он не может, может ли делать это кратко или, наоборот, не кратко. Почему вообще такой интерес к нарциссической травме? Время от времени я посещаю конференции, читаю чужие книжки, разговариваю со своими студентами и постоянно натыкаюсь на одно и то же: есть такое слово — нарциссизм. И все начинают говорить об этом с почтительностью, почти с ужасом. Ну понятно: нарциссы — плохие люди, но в то же время от них большая польза обществу. Без нарциссов не обходится ни одна энциклопедия, потому что великие открытия, конечно, делают они. И обычно мое ухо улавливает за этим печальную интонацию: вот какие ужасные последствия имеют нарциссические способы организации контакта у людей. А дальше следует тяжелый вздох: много-много лет терапии, и, может быть, мы сможем нарцисса превратить в невротика, как говорит один известный в гештальт-сообществе человек. В общем, как будто все безнадежно.
И мне однажды стало обидно. Я думаю: ну а как же, ну что, если я нарцисс, допустим, то что мне теперь — вешаться добровольно или вынимать из себя нейроны и заменять их другими? Конечно, иногда хочется что-то отрезать, но это тоже как-то не очень. Хорошо, когда гангрена — ногу можно ампутировать и поставить протез. А тут ведь нарциссизм — это не про что-то внешнее, что можно отрезать. Это что-то другое. И я задумалась. Честно говоря, очень трудно противостоять авторитетам. И мне даже немного неловко за то, что я сейчас буду рассказывать. Но мне кажется, что все не так плохо, просто надо понимать, как к этому подойти.
Подойти можно с очень простой точки зрения. Вообще в нашем институте мы пропагандируем такую идею: любой симптом — это результат дефицита. Любой симптом — это результат дефицита. Может быть, это что-то женское, потому что мне больше нравится думать, что мир изначально прекрасен и целостен, а если в нем появляется какой-то симптом, значит, это результат дефицита. А вот где именно этот дефицит — это уже длинный вопрос. Может быть, ума мало, может быть, в отношениях у человека что-то не так, может быть, в системе отношений что-то не так. Это надо исследовать каждый раз отдельно. И если рассматривать нарциссические способы организации как симптом, то встает вопрос: а что это за дефицит? Какой именно дефицит? И как его можно восполнить?
То, что я сейчас буду рассказывать, впервые я изложила полгода назад. Последний раз — два дня назад на конференции МЕКТЕКа в Москве, у Олега Немиринского в институте. Там было больше времени, я не только рассказывала, но и показывала демонстрацию, предлагала некоторый эксперимент. И это вызвало, к моему удивлению, к радости и, наверное, к самолюбию автора, очень живой отклик и долгое задумчивое молчание, потому что, вообще-то, все сработало.
Итак, нарциссическая травма. Что мы назовем нарциссической травмой? Допустим, если вы посмотрите немой фильм, и там будет сценка вроде «кошелек или жизнь»: венецианский купец наторговал много товара, идет по средней венецианской дороге, на него нападает разбойник и говорит: «Кошелек или жизнь». Даже если фильм немой, вы поймете, о чем идет речь. Там есть атака, и что-то происходит. Или человек по глупости или по уму залез на крышу высокого дома, не удержался и упал. Это физическая травма, понятно, что с ним что-то произошло. Для этого не нужны слова. Или если человек на войне, с ним что-то случилось: он дрался, старался победить, но проиграл. Это тоже понятно. А если вы свидетель нарциссической травмы, то, скорее всего, если это немой фильм, вы особенно ничего и не поймете. Разве что актеры должны будут как-то специально это показать. Потому что все происходит на уровне коммуникации.
Я сейчас перешла к нарциссизму и к нарциссической травме не случайно, потому что нарциссическая травма — это такая ситуация, где нарциссические механизмы очень хорошо себя проявляют и составляют главную базу той неприятности, которая происходит с человеком. Например, такая история. Группа мальчиков играла в футбол в коттеджном поселке. Один из них, сын богатых родителей, попадает мячом в окно. Там были и другие мальчики. Окно разбито, всех мальчиков хватают и ведут разбираться. Никто не видел, кто именно бил по мячу. Каждого из них спрашивает завуч школы, куда их привели: кто это сделал? Все отказываются отвечать. Их вызывают в кабинет по одному, и все молчат. Один из них, мой герой, помладше, и он знает, что врать взрослым нехорошо. Ему нажимают на совесть, и он говорит правду. Он говорит, что мячом попал Вася.
Хорошо, вызывают Васю. Вася поступает нехорошо и говорит: это не я, он на меня клевещет. Наступает следующий этап. Родители Васи приглашают на разбор родителей Коли и говорят: ваш сын оклеветал нашего сына, он должен публично извиниться. Родители Коли, который из более бедной семьи, берут своего Колю и говорят ему, что он лжец, негодяй, клеветник, и он должен идти извиняться. Коля говорит, что не пойдет, потому что это не он, он сказал правду. Тогда ему говорят: иначе мы тебя выгоним из дома. Родители боятся социальных последствий, поэтому ведут его, сопротивляющегося, в дом Васи и публично требуют извинения. Коля приносит эти извинения, Вася торжествует, и для взрослых на этом ситуация завершается. А для мальчиков она только начинается, потому что потом они оказываются в одной школе, и дальше некоторым образом начинает складываться их судьба.
В этой ситуации нет побоев, нет физического насилия, но есть колоссальное моральное и нравственное насилие. Мы говорим, что здесь задеты нарциссические механизмы: стыд, унижение, вина, изоляция. И дальше встает вопрос: а что делать? И вот тут начинается интересный расклад, потому что требуется некоторый экскурс в теорию гештальт-терапии, в теорию травмы и в теорию нарциссизма.
С точки зрения гештальт-терапии мы стараемся понимать травму не как само событие, а как то, что произошло потом с человеком, как набор незавершенных действий. То есть какие-то действия не завершились, и из-за этого в душе человека остается тревога. Эта тревога потом генерализованно распространяется на самые разные ситуации его жизни. И мы обнаруживаем человека крайне неэффективным в самых разных областях. Последствием для этого мальчика было не то, что он перестал играть в футбол, а то, что он стал стесняться общаться с девочками, оказался робким в отношениях с ровесниками, затруднялся в контактах или, наоборот, вел себя слишком жестко и грубо, проиграл при выборе специальности. То есть его механизмы, связанные с изоляцией, с отщеплением своих чувств, со слабой организацией контакта с окружением, стали проявлять себя не в области футбола и не в области школьных разборок, а совсем в других областях.
Когда мы говорим о травме, понятно, что это не единственная ситуация его жизни, я сейчас просто для примера стараюсь немного упростить. И тогда вопрос: что именно не завершено? По привычке гештальт-терапевтов мы всегда обращаемся к телу. Мы говорим: надо найти в теле импульсы, которые были начаты, но не развиты. Мы поддержим телесность, поддержим осознавание себя у человека, и тогда он сможет как-то переработать травму, сможет выйти к людям. Но вот что интересно: при нарциссических механизмах, чем больше ты поддерживаешь тело, особенно в сложных ситуациях, тем чаще это не приводит к разрешению.
И мы поставили такой вопрос, который, может быть, покажется вам странным, а для меня оказался очень полезным. Если я не могу опираться на естественные реакции, то почему? И ответ оказался довольно простым. Если мы говорим о том, что человек изолирует себя от мира и вся симптоматика построена на этой изоляции, то заметно, что в виде телесного паттерна мы видим не движение его контакта, не движение к другому. Оно почти незаметно, это слабый сигнал. А видим мы то, что происходит с ним после того, как это движение уже обрушилось. То есть в телесных паттернах мы наблюдаем не движение к жизни, а разрушение и саморазрушение. Допустим, переживание стыда, вины, разрушения очень телесно выражены, они видны. Но если я буду на них опираться и их усиливать, то получается парадоксальная вещь: я опираюсь не на телесность, ведущую к контакту, к жизни, а на телесность, ведущую к смерти, к разрушению, изоляции, отщеплению.
Из этого следует довольно незамысловатый, но важный вывод. А что же было у человека за минуту до стыда? Что было у него в душе, в теле, в чувствах, в порывах за минуту, за тридцать секунд? Слово «минута» просто звучит красивее, чем «тридцать секунд». Но важно, что не за час, не за год и не за месяц, а за очень небольшой интервал времени, который человек еще может переживать как настоящее. И при таком подходе, когда мы расширяем границу чуть больше, чем на несколько секунд, мы обнаруживаем, что у человека было как минимум по трем секторам вполне живое проявление. Он чего-то хотел — с большой настойчивостью, может быть, с наивностью. У него были некоторые порывы. У него, видимо, были намечающиеся конфликты между ним и окружением, иначе бы не возникла ситуация разрушения. И, как минимум, была группа людей, реальная или воображаемая, к которой он лоялен. То есть есть социум, относительно которого он как-то функционирует и относительно которого ему важно в этом социуме находиться, ценности которого он разделяет.
Нельзя пристыдить человека в ситуации, если он не разделяет ценности группы, которая его стыдит. Допустим, если вы пройдете мимо группы алкоголиков, которые с удовольствием выпивают, и скажете им: «Стыдно пить напитки», — они просто удивятся вашим действиям и никакого стыда не испытают. Потому что вы не будете для них группой лояльности, группой референтности. Поэтому встает вопрос: а что же было за минуту до изоляции, за минуту до разрушения?
И тут обнаружились чудесные результаты. Потому что мы смогли срастить вместе общество, человека с его индивидуальными стремлениями и конфликтные ситуации, ситуации конфликта интересов. То есть в ситуации нарциссической травмы, которую человек помнит и которая повлияла на его жизнь, мы можем сделать хорошие реабилитирующие действия, которые не только помогут разрядить этот натянутый давным-давно арбалет, который может выстрелить, но еще и сделать некоторые полезные вещи, уменьшающие вероятность запуска нарциссических механизмов — тех самых механизмов, когда человек перестает быть в контакте с собой и с окружающими и действует только в полярности «я великий» или «я униженный».
Оказалось, что для этого нам нужно сделать очень значительное расширение. И это расширение мы придумали, как делать. Я говорю «мы», потому что это итог некоторых диалогов. Мы стали вводить совершенно наивную и удивительно простую вещь — фигуру координатора или регулятора. Кулаков называет это куратором, а я называю регулятором. Это совершенно идеальная фигура восстановителя справедливости. Мы говорим: если бы в той ситуации пришел кто-то такой... Мои коллеги, которые работают с детьми, стали спрашивать детей, кто мог бы прийти, и возникали удивительные персонажи. У одной девочки, как мне вчера рассказали, пришел гиппогриф из Гарри Поттера. У кого-то приходил дядя Степа-милиционер, у кого-то Шварценеггер, почему-то скорее терминатор, но все равно значимая фигура. У кого-то хорошо помогал царь Соломон. В общем, это может быть абсолютно фантастическая фигура, у которой одна-единственная функция: он умный, он позитивный, он заинтересован в жизни всей группы — обратите внимание, это про лояльность, — и он готов и намерен всех выслушать. Он обладает бесконечным запасом времени, он в состоянии останавливать время, давая каждому время и место для выступления.
И тут произошло чудо. Оказалось, что можно спрашивать мальчика о том, о чем его никогда не спрашивали. А что ты, собственно, делал? Что ты имел в виду? Почему ты, Коля, сказал это? Почему ты не хранил тайну? Или почему тебе пришла в голову идея сказать именно о том, что Вася мячом попал в окно? И тогда мальчик говорит: я предполагал, что обвинят меня, я боялся своих родителей, и поэтому подумал, что если скажу правду, это освободит меня от наказания. Я не был виноват, но мне бы не поверили, потому что моя семья более бедная, и нам легко приписывают атрибут хулиганства.
И тогда вопрос поворачивается уже совсем по-другому. Дело не только в том, что он якобы предал интересы школьников, потому что вообще нельзя доносить на школьников. При таком развороте кажется, будто мы делаем что-то не по-гештальтистски. Те, кто хорошо знает гештальт-подход, могут сказать, что мы слишком далеко отходим назад, слишком восстанавливаем время, принимаем ситуацию не такой, какой она есть, а такой, какой она могла бы быть. Но если подумать, то как раз наоборот. Если мы считаем, что мысли человека, его мотивы, его побуждения существуют даже в тех случаях, когда им не хватило очереди, то это вполне реалистично. Если была очередь, в ней стояло пять человек, а апельсинов было только четыре, то желание получить апельсин, наверное, законно у всех пятерых, а не только у того, кто стоит первым. И от того, что очередь уже прошла, спросить человека о том, чего ты хотел, в принципе, тоже можно.
И стали случаться чудеса. Оказалось, что именно тема уважения — фактически это тема уважения и признания, только прошу не путать признание с одобрением, — оказалась целительной. Человека заметили. И чудо в том, что он начинает разговаривать, начинает проявлять чувства, начинает проявлять злость или любовь, готовность бежать или атаковать, и дальше становятся доступны все уже знакомые нам по другим видам травмы действия. Я сначала была потрясена простотой достижения результата. Потому что про травму в гештальт-подходе только ленивый не читал, и очень известны работы Питера Левина. Ведь я, по сути, предлагаю поддерживать симпато-адреналиновый комплекс. Но всегда была проблема: люди, у которых нарциссическая травма, при попытке действовать таким образом как будто рвут себе душу, еще больше ухудшаются и уходят в одиночество.
Оказалось, что ответ лежит в очень простом: прежде чем мы начинаем действовать, мы должны каждому из участников действия дать место. Вот это я и хотела доложить. Почему, собственно говоря, такая работа может помогать профилактике нарциссических паттернов? Понятно, что сама фигура — гиппогриф, Шварценеггер или царь Соломон — это придумка. И понятно, что я, наверное, так хвастаюсь этим, потому что нашла форму, в которой могу рассказать о важном. Мы много лет работали со студентами, объясняли про нарциссическую травму довольно длинными способами. И эти длинные способы сводились к одному утверждению: найдите, пожалуйста, возможность дать человеку уважение, дать человеку признание. Но студенты путались, сводили все к фразе «я тебя уважаю», и на этом все ломалось.
Я сказала следующее: под расширением я понимаю одну очень простую вещь. Мы создаем ситуацию, именно коммуникационную ситуацию, понимая коммуникацию в самом прямом смысле слова. Это не просто коммуникационные сети, не телефон. Слово «коммуникация» связано со словом «коммуна», то есть со способностью людей жить вместе. Когда вы понимаете выражение «коммунальные платежи», вы используете древнее слово communio, еще итальянское, даже латинское, которое означает быть вместе, согласовывать свои действия, что-то совместно удерживать и ограждать. Коммуникация — это и есть возможность быть вместе. И только средствами коммуникации мы создаем такую коммуникационную ситуацию, чтобы человек мог полностью из себя проявить. Это, собственно, единственный способ.
То есть расширение заключается в том, что мы даем дополнительное время, дополнительное пространство, в котором человек может именно предъявить, сделать заметными и признаваемыми свои мотивы, свою телесность, свои желания, свои планы, свои мысли, свой способ представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Он делает это заметным, а другая сторона это признает. И, собственно, это и является реабилитирующим процессом. Уже на его фоне человек может отреагировать и спросить себя: ага, а может ли быть этот симптом на самом деле не каким-то позитивным, а конструктивным эффектом, когда он возникает из нескольких травм?
Хороший вопрос. На него есть вполне плановый ответ, еще со времен Фрейда. Что наоборот — да, конечно. Вся цивилизация европейского типа создана людьми, которые были нарциссически травмированы. И на фоне гордости и страха унижения они эксплуатировали свои и чужие ресурсы, просто очень сильно преобразовывали землю. Например, известный нам городской порт, Санкт-Петербургский. Мы пользуемся портом благодаря каналу, морскому каналу. Это колоссальная инженерная конструкция, потому что здесь мелко, и сюда бы лодки не заходили. Этот канал был создан сначала в старте одним человеком. Это был человек, который был крестьянином из Финляндии, нарциссически травмированный в детстве, очень умный. Он всю свою жизнь положил на то, чтобы получать специальные достижения.
Собственно, он пробился из крестьян в инженеры, из инженеров — в владельцы. Он стал совладельцем, потом, если я правильно говорю, Путиловских заводов. А потом все свое состояние, все свое влияние потратил на то, чтобы сделать этот канал. Разорился. Его семья умерла в реальной нищете. Проект все равно был сделан только на две трети, а государство потом завершило его, довершило до конца. Это его самарский уклон, если можно так сказать. Можно сказать, что он всю жизнь на этом топливе делал полезную людям вещь. Сам он был несчастен. В некотором смысле счастливый несчастник. Его семья реально пошла по миру, а польза оказалась большой: у нас порт трех морей.
В этом смысле для общества польза очень большая. По этой причине для личности вопрос спорный, потому что личность удовлетворяет не себя, а ценности, которые дает ей общество: допустим, много денег, хорошая машина. В этом смысле и для общества на самом деле тоже вопрос спорный. Нет, для общества европейский тип цивилизации практически на этом построен. И не факт, что это конструктивный тип цивилизации. Кондиционеры — это хорошо, электричество — это хорошо, мы используем электричество, да, спасибо. Немножко нарциссизма необходимо. Как женщине всегда нужна немножко истеричность, так любому человеку социально активному немножко нарциссизма просто нужно. Без этого ты вообще не двинешься. Да, для моего нарциссизма. Большое спасибо. Спасибо.
