Нам часто хочется понимать «только человеческую тему», то есть объяснять происходящее с нами и с другими исключительно психологически. При этом биологическую часть мы как будто стараемся не замечать. Мы привыкли думать о себе как о существах персональных и психологических и даже немного гордимся этой «человеческой» частью, пытаясь игнорировать то, что мы, вообще-то, телесные существа. Но примеры из практики постоянно возвращают к тому, что тело и психика связаны напрямую, и многие запросы, которые звучат как психологические, на деле имеют органическую основу.
Очень часто люди приходят с «очень психологическими» вопросами: хотят разобраться, какие психологические причины вызывают то или иное состояние. Например, рассказывают про ребенка, который не может усидеть на месте, плохо учится, у него «ни памяти, ни внимания», и почти автоматически предполагают, что это «какие-то психологические причины». Я довольно долго работала в психосомсервисе и читала там карточки. Взрослый человек обычно приходит с медицинской карточкой, и ребенка я тоже без карточки смотреть бы не стала. Поэтому перед тем, как начинать осмотр, я читаю, что там написано.
И вот жалобы звучат психологически: ребенок неусидчивый, внимание плохое, памяти не хватает. Открываем карточку и читаем: родился с фиксацией; до года трижды переболел пневмонией, лежал в больнице, кололи антибиотики; в два с половиной года после прививки поднялась очень высокая температура, перенес то ли инфекцию, то ли аллергическую реакцию — уже не разберешь. И тогда мне, например, совершенно точно понятно, что проблематика не психологическая, а органическая. И никакие занятия с психологом, лепка, рисование, «хождение в детские» в данном случае не имеют смысла как первичная мера. В первую очередь этого ребенка хорошо бы полечить: проконсультировать у невропатолога, у аллерголога, у приличного педиатра, посмотреть, что у него с костями, с рахитом, назначить адекватное лечение. И только после этого имеет смысл психологическая коррекция затруднений, потому что невозможно корректировать психологически то, что держится на непролеченных органических нарушениях.
То же самое видно и во взрослой терапии. Приходит рыдающая клиентка и рассказывает, что муж в последнее время разлюбил ее, явно собирается бросить, и дальше по списку. А две недели назад, до перерыва в терапии, он ее бросать не собирался, не разлюблял, и ходила она к вам вообще по другому поводу. И тогда неплохо бы выяснить, что у нее с самочувствием. Очень вероятно, что за эти две недели, пока вы ее не видели, у нее был грипп с высокой температурой или ангина с такой же высокой температурой, или что-то подобное. И та психологическая проблематика, которую она так душевно описывает, связана исключительно с астенией после заболевания. Я говорю о том, что люди — существа физические, телесные: мы «твари» в том смысле, что мы физически сотворены, у нас есть тело, и наше психологическое состояние очень сильно зависит от телесного состояния.
Мужчины обычно хорошо знают, что когда они голодны, они легко сердятся. Женщины, когда голодны, тоже сердятся, но часто сил нет, поэтому они скорее плаксивы. А если есть женщины, которые во время обострения предпринимают попытки похудеть, то они знают: как только садишься на диету, сразу, во-первых, все время плакать хочется, во-вторых, люди кругом сволочи, и муж, наверное, разлюбил — если он есть. Это, граждане, «заголодочек». Потому что уровень глюкозы в крови очень сильно влияет на психическое состояние: низкий уровень глюкозы вызывает раздражительность, слабость и депрессивное переживание.
Поэтому так важно, что Фрейд внес телесность в свою теорию личности, говоря о том, что телесные потребности важны и вызывают разнообразные психологические явления. Помимо этого, в психодинамической структуре личности присутствует супер-эго — структура, наполненная ценностями, смыслами, оценками, запретами и разрешениями. Она определяет, какие желания или потребности могут быть реализованы, какие не могут, и в какой форме это возможно. А сознательная часть человеческой личности — это такая несчастная часть человека, которая занята приспособлением к реальности и урегулированием конфликтов между супер-эгой и ид.
Другие психологи описывают структуру личности иначе. Например, у Карла Роджерса центральным элементом является образ «я», а также присутствуют многочисленные внутренние «механизмы», которые иногда выглядят как гомункулюсы: как будто внутри живут некие существа, которые что-то делают. Есть, например, «перцепция» — хитрая штука, которая сама выбирает, что вы будете осознавать, а что не будете. Такие гомункулюсы встречаются во многих теориях личности: они могут делать разные вещи, и при этом их наличие обычно никак не объясняется, а просто постулируется. Вот он там есть, вот такую работу выполняет, люди так устроены.
У Роджерса есть и другой «гомункулюс» — «стремление к самореализации». Как будто внутри есть существо, которое все время вас куда-то подталкивает, чего-то от вас хочет, и вы вслед за этим стремлением куда-то движетесь. Откуда оно взялось — неизвестно. Сказано: «так устроено». У нас внутри есть стремление к самореализации, у нас есть перцепция — и вопрос закрыт.
У когнитивистов структура устроена по-другому. Биологическая часть им, в общем, была неинтересна, зато там появляются многочисленные когнитивные конструкты. Для меня эти конструкты выглядят очень составными, потому что включают и мотивацию, и осознание, и переработанные элементы прошлого опыта. У них есть иерархия конструктов, есть «ценности» этих конструктов относительно друг друга, и все это как-то работает. В итоге получается, что метафоры, в которых думают создатели теорий, у всех разные. И наша склонность выбирать для себя какую-то понятную теорию, как мне кажется, определяется тем, в каких метафорах склонны думать мы сами: на каком внутреннем языке мы разговариваем с собой, как мы понимаем и осмысляем свой опыт. Этот язык у каждого разный.
Я, например, думаю про конструкции: человек устроен как внутренняя конструкция, в которой много всего, есть узлы силы, узлы напряжения. А Лена Ключевьевская говорит про мелодию. Кто-то, возможно, видит цветовые пятна или картины. И в повседневной работе очень важно понимать, как именно я думаю, потому что от этого зависит, с какой теорией мне будет проще работать.
Очень интересный вопрос в каждой теории личности — мотивация. Все знают иерархию потребностей Маслоу: сначала базовые физические потребности, потом безопасность, потом привязанность, дальше — уважение, достижения, и сверху самореализация (я наизусть не скажу точную последовательность, но смысл такой). У Роджерса самореализация тоже очень важна. А у Фрейда про самореализацию ничего нет: у него потребности описаны как базовые, мотивация имеет исключительно телесный характер, биологическое происхождение, а все остальное — давящая социальная настройка. Довольно часто, как у Роджерса, мотивация выступает как данность: есть потребность самореализации, и все. Откуда взялась — неизвестно, но она есть. Человек «должен» самореализовываться, а если не саморе реализуется — значит живет плохо.
Каждая теория личности должна включать часть про развитие: как это все образуется. Это особенно интересно, потому что, наблюдая за развитием детей, мы видим одни и те же повторяющиеся явления. Например, примерно в 11–13 месяцев все дети, которые были у меня в доме, испытывали непреодолимый интерес к кастрюлям и крышкам. Внук, например, каждое утро просыпался, вылезал из кровати, шел на кухню, открывал шкаф с кастрюлями, ящик с крышками и примерял крышки к кастрюлям. Сначала подбирал по размеру, потом стал подбирать по цвету: к красной кастрюле красную крышку, к синей — синюю. Потом, где-то в 13–14 месяцев, он утратил интерес к этому занятию и переключился на другое. Мои дети в этом возрасте делали примерно то же самое: тоже ходили на кухню и примеряли крышечки к кастрюлям. Если здесь есть родители, у которых дети уже вышли из этого возраста, они наверняка помнят, что их дети делали что-то похожее.
А в возрасте около двух лет дети четко и решительно говорят «нет» на все предложения. Говоришь: «давай наденем колготки», а он решительно: «нет». Объясняешь: «нам надо колготки надеть, мы в магазин пойдем, йогурты купим», вроде бы в магазин-то человек согласен, но на «давай колготки наденем» снова: «нет». Или в каком-то возрасте они все говорят «я сам» — и хоть умри на месте, но человек будет делать только сам. При этом левый ботинок надевается на правую ногу, правый на левую, и переобуть никак невозможно, потому что «сам».
Примерно в пять лет мальчики высказывают желание жениться на маме, а девочки — выйти замуж за папу. Примерно в четырнадцать лет они начинают хамить на ровном месте и исполнять номера вроде «что же вы, предки, такие тупые». В сорок пять люди часто рассказывают, что смерть близка, жизнь кончена, и так далее. В пятьдесят — что жизнь не удалась, ее надо срочно поменять, и смысла в ней как-то немного. И любая теория личности должна объяснять эти странные явления, но объясняют их очень по-разному.
Фрейд, например, чтобы объяснить, почему девочки в пять лет хотят замуж за папу, а мальчики хотят жениться на маме, привлек миф об Эдипе. Он подробно, с чувством рассказывает, что мальчик желает папу убить и жениться на маме, и что это все сексуальное. За это его в свое время очень ненавидели и говорили, что он развратный человек, если думает, что такие чистые существа, как дети, могут испытывать сексуальное желание.
Советская психология объясняет то же явление иначе. Я, как человек, выросший и воспитанный в советской психологической школе, склонна скорее согласиться с ней. Советская школа полагает, что эти явления связаны с освоением социальных ролей. Смотрите: в возрасте двух-трех лет у детей предметная игра, они осваивают функции предметов. Машинкой надо возить и бибикать, ложкой — мешать или есть, в кастрюльке — варить. Это возраст освоения функций предметов. А когда им пять-шесть лет, они осваивают социальные роли: играют в доктора, в школу, в трамвай, в повара, в семью. Все в детстве играли в «дочки-матери». Там обычно распределяется «я мама, а ты папа», потому что «я жена, а ты муж» звучит слабее, но роли понятны.
То есть есть социальные модели, и они осваиваются в игре. Роль мамы: она ходит в магазин, покупает; в магазине есть продавец, он продает; дома мама варит, стирает, делает что-то еще. Роль папы: он ходит на работу, смотрит футбол, водит машину, возит всех к бабушке на дачу. У людей есть социальные роли, и ребенок осваивает их в своем мире через игру. Животные тоже играют, и в игре отрабатывают поведенческие программы. Все видели, как котенок «убивает» собаку: вылетает из-под дивана, прыгает собаке на грудь и цепляется, как лев в буйвола. Это игра. В ней отрабатываются программы. Взрослая кошка так не охотится, у нее нет такой добычи, но наследственная программа есть и используется в игре. Люди так же осваивают жизнь в игре.
Какие роли ребенку знакомы лучше, чем роль мамы и папы? В раннем возрасте — никаких других. Именно с мамой и папой он проводит больше всего времени, пока его не отдадут в сад. Он знает, кто что говорит, кто что делает дома, и осваивает это в игре, примеряя роли на себя. Например, роль папы: а на ком папа женат? На маме. И если ребенок примеряет на себя роль папы, то, конечно, он «женится» на маме. Тем более что мама в его жизни — самая важная и любимая женщина. Конечно, он может «изменить» маме с Веркой из группы в садике, потому что Верка необыкновенно хороша, и вполне может захотеть жениться на Верке: вчера собирался на маме, сегодня готов жениться на Верке.
Психоанализ для меня начал обретать смысл только после того, как я догадалась, что сексуальность, о которой говорит Фрейд, и сексуальность, о которой думаю я, — это разные вещи. Я думаю о сексуальности в узком смысле слова, а Фрейд говорит о сексуальности очень широко. Для него всякое желание сексуально: всякое хотение чего угодно опирается на биологическую силу, которая вообще нами движет, и эту силу он назвал сексуальностью. То есть мы, произнося одно и то же слово, говорим о разном. Когда я это поняла, мне стало значительно проще читать его книги, стало понятнее, что там написано.
И вообще, когда я читаю какие-то книги, я поняла про себя важную вещь: мне нужно сначала привыкнуть к словам, которые в книге написаны. Пока я не привыкла к этим словам, я просто не понимаю, что там написано. Я читала Канта. Есть ли кто-нибудь, кто Канта читал или пробовал? Это страшно. Там написаны такие слова, у которых я узнаю только окончание. А мне надо было, без обезьяны, читать Канта, потому что я подозревала, что там написано то, что мне нужно.
И вообще, когда я читаю какие-то другие книги, я поняла, что для меня очень важно сначала привыкнуть к словам, которые в книге написаны. Пока я не привыкла к этим словам, я просто не понимаю, что там написано. Я читала Кофту. Есть ли кто-нибудь, кто Кофту читал или пробовал? Это страшно. Там написаны такие слова, у которых я узнаю только окончание. А мне надо было читать Кофту без «обезьянина». Я подозревала, что там написано то, что мне нужно: у меня были трудности с клиентом, и я думала, что в этой книжке есть то, что мне надо. И тогда первые 60 страниц я просто читала. Я не пыталась понять, что там написано, я просто привыкала к сочетанию звуков.
Я читала эти 60 страниц, и слова стали узнаваемыми. Не в том смысле, что я поняла, что они значат, а в том, что они уже встречались. Я уже не должна была читать их побуквенно: я их узнавала, когда глаз на них натыкался. Я могла читать быстрее, более плавно. После того как я привыкла за 60 страниц, я вернулась обратно, и дальше уже читала иначе: взгляд не цеплялся, текст шел ровнее. И к концу книги я уже даже примерно понимала, что там написано. У меня осталось какое-то впечатление о книжке и очень общие соображения о том, что я могу сделать со знаниями, которые поселились у меня в голове после этого прочтения.
Я полагаю, что серьезные сложности с чтением литературы возникают из-за внутренней убежденности, что надо прочитать, запомнить и начать этим пользоваться. Мне кажется, чтение психологической литературы имеет другой смысл. Надо прочитать так, чтобы в трех предложениях можно было сказать, о чем это. А потом, если когда-нибудь встретится клиент «про это», знать, что в этой книжке это написано.
Так я отношусь ко всем теориям личности. Клиенты приходят настолько разные, что к ним невозможно подойти с одной меркой. И самое главное: с каждым из них надо разговаривать на другом языке. Когда я учусь читать в каком-то подходе, у меня возникает непреодолимое желание сказать клиенту, что это его проекция. Потом сказать, что это у него интроект. Еще лучше — что он все время дефлексирует. Или что у него в данный момент приступ эготизма. Но чтобы клиент нас понимал, нужно сначала долго объяснять, что означают эти волшебные слова и какую пользу ему принесет, если он начнет ими пользоваться.
Поэтому, чтобы не обучать клиента специально «читать» наш язык, надо уметь разговаривать с клиентом на его языке. И когда вы читаете разные книжки, вы тренируетесь понимать, что написано на иностранном языке — на языке автора книги. Вы это переводите на свой язык, как-то понимаете, и оно в каком-то виде остается у вас в голове.
У Роджерса, по-моему, есть понятие «концептуализация опыта». Очень умное понятие. Я в египетской литературе провела значительно больше времени, чем на Роджерсе, так сложилось, но эту формулировку я очень люблю. Что означают эти страшные слова? Мы как-то живем, что-то переживаем, и каким-то образом пережитое обрабатываем: понимаем, осознаем, называем словами. Мы превращаем это внутри себя в какие-то концепции, в какое-то понимание. Мы все это всегда делаем. И у каждого из нас в голове есть бытового характера теории про жизнь, которыми мы неизменно пользуемся. Вот это и есть концептуализация опыта.
Если мы перейдем в какую-то другую теорию, например в гештальт, то вместо одних волшебных слов будем говорить о способах нарушения контакта или о способах построения контакта. Но реальность та же самая: это одна и та же реальность, которую мы просто называем разными словами в зависимости от теории, в которой привыкли думать. Чем больше теорий мы пролистали и с которыми ознакомились, тем больше объяснений у нас в голове, и все они пригождаются.
Например, Пиаже, который так давно и подробно исследовал детское мышление, описал множество феноменов: какие этапы проходит детское мышление, как развивается детская речь, какие этапы развития понятий и так далее. Я в свое время читала Пиаже, потому что было велено прочитать монографию, и теперь с искренним недоумением отношусь к нашей школьной системе, которая зачем-то начинает обучать первоклассников в 6 лет, в то время как, согласно исследованиям Жана Пиаже, у них еще не сформированы понятия постоянства количества, постоянства массы и еще чего-то, и еще чего-то. Когда я найду и специально снова прочитаю книжку, я вам подробно расскажу. Но общий смысл такой: эти вещи у детей формируются к 7 годам. Представьте себе: к 7, не к 5 и не к 6. А, по-моему, к 9 годам формируется постоянство еще чего-то.
Это довольно неизменная закономерность развития, которую мы наблюдаем всегда. И это правда. Если у вас дома есть дети 5 лет, проведите простой эксперимент. Берете 5 блюдечек и 5 чашечек, ставите чашечки на блюдечки и спрашиваете: одинаковое количество чашечек и блюдечек? Они честно говорят: да. Потом вы снимаете чашечки с блюдечек, блюдечки ставите в стопочку, а чашечки оставляете стоять просто так, и спрашиваете: а сейчас одинаково? И они честно говорят: нет, чашечек больше. Независимо от того, умеет ребенок в этом возрасте считать или не умеет, если он не какой-то особо продвинутый гениальный, а обычный ребенок, он этот номер исполнит обязательно.
То есть есть закономерности развития, и эти закономерности описываются в разных теориях по-разному. Им приписываются разные причины. В разных теориях одним и тем же явлениям приписывают разные причины — верьте мне. Я только что рассказывала про эдипов комплекс и про сведение социальных родителей: явление одно и то же, он «желает жениться на маме». Причины, по которым он желает жениться на маме, разные. Я полагаю, что потому, что мама — самая знакомая и любимая его женщина, а всякий мужчина должен жениться, значит, конечно же, он должен жениться на маме. А с точки зрения Фрейда он должен на ней жениться, потому что желает убить отца и сексуально обладать матерью. Перерыв?
