Сегодня про феномены я, кажется, уже все рассказала, но у нас с вами есть еще целый час, чтобы это обсудить или поговорить о чем-то другом, что вам интересно. Вы говорили, что мои рассказы наводят порядок в голове, и мне очень приятно это слышать. Я, правда, именно на это и ориентируюсь: на создание в голове некоторой структуры, которая помогает легче усваивать знания и делать их системными и последовательными. Поэтому сейчас можно взять любые «нитяные места», которые остались непонятными, и спокойно их разобрать. Я вообще много чего могу рассказать, я очень люблю говорить про психотерапию и про то, как она устроена. А поскольку здесь сидят будущие и уже практикующие психотерапевты, то наверняка у вас есть вопросы.
Есть такое рассуждение о феноменологической психотерапии, которая якобы больше ориентирована на переживание и не обременена теоретическими концепциями. Так вот, идея феноменологической психотерапии, не обремененной теорией, — это наглая ложь. Такого не бывает. Потому что переживание — это базовое человеческое состояние: в каждый момент времени мы переживаем этот момент. И в этом переживании присутствуют телесность, эмоции, мысли и действия. Переживание состоит из этих частей. Когда мы имеем дело с феноменологией, мы имеем дело со всем этим сразу. И когда мы работаем с феноменологией, нам как психотерапевтам совсем не все равно, из чего эта феноменология состоит.
Нам хорошо бы, обращаясь к каждому элементу феноменологии, примерно представлять, как он связан со всеми остальными. И когда мы с ним работаем, мы должны понимать опасности, преимущества, возможный ход событий. То есть нам необходима некоторая концепция того, что происходит. Конечно, мы можем спросить у клиента, что он чувствует. Но клиент сообщает, что он чувствует, исключительно редко — потому что, как правило, он этого не знает. Он может сказать: «Нормально я себя чувствую». И когда я слышу слово «нормально», я должна предпринимать следующие действия, опираясь на какую-то концепцию. Я должна примерно представлять, что происходит и почему клиент в ответ на мой невинный вопрос говорит, что чувствует себя нормально.
У меня в голове должны родиться предположения. Например, в первую очередь я должна подумать, не страдает ли клиент алекситимией: может быть, он не опознает собственных чувств, не различает их и не знает, как они называются. Возможно, у него есть запрет на разговоры о чувствах. И когда я имею дело с такой феноменологией, чтобы я могла куда-то двигаться, я должна примерно понимать, как феноменология устроена. А если мне говорят, что никакие концепции не нужны, то мне на луну. Вообще, чтобы работать, мы должны понимать, что мы делаем.
Есть момент, когда в процессе психотерапии для дальнейшего роста клиента терапевту необходимо перестать «знать за него», что с ним происходит. Да, конечно. Но это не означает, что вообще ничего не надо знать и ничему не надо учиться. Это устроено иначе. Чтобы терапевт мог позволить себе «ничего не знать про клиента», он должен быть очень хорошо образован. Чтобы я могла позволить себе ничего не знать про клиента, у меня внутри должно быть довольно много предположений по его поводу. Когда у меня много предположений, моя тревога не заставляет меня навязывать клиенту мое видение. Тогда я могу проверять эти многочисленные предположения: долго слушать, внимательно смотреть, примерять разные гипотезы к конкретному человеку, чтобы уточнить, что с ним происходит.
А фраза о том, что для личностного роста клиента терапевту надо «не знать», — это красивые слова. Я, честно говоря, плохо понимаю, что именно означают эти волшебные формулировки. Мне ближе другой язык: не «личностный рост», а чтобы человеку стало жить проще и приятнее. Хотя, может, ему и не надо проще и приятнее — может, пусть страдает. Может, он в серьезном кризисе. Но люди, как правило, не приходят ко мне, чтобы сделать свою жизнь сложнее. Обычно они приходят, чтобы то, от чего им больно и плохо, куда-то из их жизни делось.
Другое дело, что запрос часто звучит так: «Сделайте что-нибудь с ними» или «Сделайте что-нибудь со мной». И хорошо бы мне быть женщиной образованной и понимать, что я не могу сделать с человеком то, что он у меня просит. Ему придется самому пережить все то, что у него есть внутри. А я буду рядом, чтобы помогать ему в осознании того хаоса, который у него внутри. Я здесь для того, чтобы, имея отличную от него точку зрения и обладая некоторыми навыками осознавания — осознавания своего собственного состояния и того, что я могу увидеть, — помогать ему осознавать происходящие в нем процессы. Потому что когда человек начинает осознавать происходящее в нем, у него появляются новые возможности.
Эти возможности устроены совсем не так, как думают начинающие психологи. Начинающие психологи искренне убеждены, что осознание, инсайд, должно радикально изменить жизнь клиента. Нет, граждане, не изменяет. Никакое осознание, никакой инсайд жизнь клиента не изменяет никогда. Я такого не видела. Но если осознание происходит, у клиента появляется выбор. Появляется момент паузы: когда он замечает свою привычную невротическую реакцию, привычные чувства, мысли, отношения, он получает возможность остановиться и не делать привычных вещей — или делать их иначе, уже с пониманием того, что именно он делает. Потому что обычно это происходит само, и в этом месте у человека нет выбора вообще.
При этом речь не о том, чтобы «делать сознательно» в смысле постоянного контроля. Делать мы часто продолжаем автоматически, но появляется возможность осознать и как-то отнестись к своим действиям. Отнестись к себе. И вообще психотерапия — очень длительный процесс. И в психотерапии, на мой взгляд, очень велик педагогический компонент.
Я по базовой специализации заканчивала кафедру детской и педагогической психологии. На четвертом курсе нас поделили на кафедры, и я была на кафедре детской и педагогической психологии. То есть по базовому образованию я педагогический психолог. И я хорошо знаю, что понимания недостаточно для овладения. Студент читает учебник: все прочитал, все понял, при хорошей памяти может даже пересказать. Но воспользоваться этим знанием он не в силах. Потому что между пониманием и присвоением есть стадия освоения — отработки навыков. Тупо отработки навыков. И в психотерапии это тоже напрямую работает.
Понимание — это прекрасно, но есть еще инерция. Люди чрезвычайно инерционные существа. Человек все понимает, но у него есть привычки: привычные способы думать, чувствовать, действовать. И даже все понимая, люди продолжают действовать в рамках привычек. А что значит «изменилась жизнь»? Это когда человек по-другому делает, по-другому чувствует, по-другому думает. Для этого элемент отработки необходим. Без этого в психотерапии не обходится. Инерция всегда присутствует, и с ней всегда приходится иметь дело.
Это не то же самое, что сопротивление. Сопротивление — это когда одновременно существуют разные побуждения: побуждение «сюда» и противоположное ему, удерживающее. А инерция — это привычные действия, когда человек привычно ведет себя, привычно думает и чувствует. Изменение инерции отнимает в психотерапии очень много сил.
И когда мне рассказывают, что методический подход в психотерапии не имеет права на существование, мне хочется спросить: а как тогда должна выглядеть психотерапия? Пришел человек, сидит, осознает. Хорошо, осознал — что дальше? Он выходит и делает все то же самое, не изменяясь никак. И не появляются порывы к изменению. Мы так устроены: у нас внутри что-то есть, и мы наружу можем достать только то, что там есть. Мы не можем достать из себя то, чего там нет. Чтобы достать из себя что-то новое, это новое сначала надо туда положить.
И вот это новое как раз формируется в ходе психотерапии: в процессе обсуждений, в процессе других взаимоотношений. Например, когда я имею дело с сильно нарушенным травматиком, у которого отсутствует чувство базовой безопасности, он живет в страшном, опасном мире. Я поддерживаю с ним долгое время отношения, в которых он чувствует себя в безопасности: я не осуждаю, не лезу к нему, не пытаюсь с ним что-то делать, не пытаюсь заставлять, я позволяю ему быть. Это формирует внутри него новый способ отношений с миром — в моем лице. Через какое-то время этот новый способ, которого раньше не было и который сформировался в наших отношениях, может применяться в других ситуациях, с другими людьми.
Но это должно быть каким-то образом оформлено. Потому что я — специальный человек, который заботится о безопасности клиента, а во внешнем мире таких людей, скорее всего, нет. Тогда клиент должен научиться сам заботиться о своей безопасности, чтобы у него появилась возможность разворачивать более близкие и доверительные отношения во внешнем мире. И это, на мой взгляд, педагогический компонент: найти способы, подобрать условия, выделить признаки, по которым человека можно считать достаточно безопасным, чтобы подойти к нему ближе. Это обучение и воспитание как инструмент, которым потом можно что-то менять. Сформировать в клиенте нечто такое, чего у него раньше не было, и чем он сможет пользоваться дальше в своей жизни. Это рождается в отношениях.
Именно поэтому так много говорят о безопасных отношениях. Потому что только в условиях безопасных отношений, насколько это возможно безопасных, снижается уровень тревоги и появляется большая степень свободы. Я люблю говорить: чем выше напряжение, тем меньше вариативность поведения, тем более оно стереотипно. При высокой тревоге невозможно то, что называется творческим приспособлением. При высокой тревоге поведение очень стереотипно, там нет выбора. Человек делает одно и то же независимо от результата.
Дальше был вопрос про советскую психологию. Я про нее мало знаю, и вообще сейчас про нее мало знают. Какую цель они себе ставили? Они, по сути, цели не ставили — они были теоретиками. Они осмысляли, обосновывали, писали книжки, критиковали разные психологические подходы с точки зрения того, как правильно понимать человеческую психику. Они создавали объединительные концепции, а чтобы их разделить, придумывали и ставили эксперименты, которые подтверждали или опровергали эти концепции. Практический выход советской психологии, на мой взгляд, был невелик.
Во времена, когда я училась на психфаке, мой любимый преподаватель говорил: выпускник факультета психологии — это существо, предназначенное для дискуссий с себе подобными. То есть к жизни советская психология имела очень небольшое отношение. На самом деле было несколько кафедр, которые выпускали людей, хоть как-то пригодных для практики. Это кафедра инженерной психологии: инженерные психологи пригождались на больших заводах для поездок на картошку и переноски письменных столов со стажерной на этаж. Была кафедра патопсихологии: выпускники шли работать в психбольницы и занимались там преимущественно диагностикой, смотрели больных для врачей. И была кафедра детской и педагогической психологии — тоже в основном академическая, выпускников отправляли в педагогические вузы читать психологию. Вообще основная масса выпускников шла в институты и университеты преподавать психологию, то есть они не работали с людьми в практическом смысле.
Наверное, какие-то люди все-таки пытались работать с людьми. Например, Лурия работал с больными. И кафедра нейропсихологии много работала с людьми с тяжелыми мозговыми травмами, опухолями, разными заболеваниями. Квалифицированный нейропсихолог — это очень круто, хотя встречаются они нечасто. Что они делают? Например, квалифицированный нейропсихолог обследует больного и, проведя клинический эксперимент, может сказать, где локализовано нарушение, опухоль. В те времена не было таких точных способов диагностики, как сейчас, и поэтому высококвалифицированный нейропсихолог был особенно ценен: он мог посмотреть больного и сказать, что у него опухоль.
В целом в Советском Союзе этого практического направления было мало. И есть старый, но очень правдивый анекдот: «Сегодня у нас будет лекция по сексологии. Но мы сегодня будем говорить о любви. И в первую очередь у советского человека важна любовь к Советскому Союзу и Коммунистической партии».
Потом прозвучал вопрос уже более практический, от человека с детским фокусом: бывают периоды детских интенсивных переживаний, аффектов, которые взрослые часто подавляют. Ребенок с этим ходит, потом оказывается в терапии, и появляется возможность это вывести. И вопрос был скорее о том, как толково обходиться с детьми, чтобы у взрослых потом этого не было. Если ребенок впадает в какое-то сильно аффективное состояние, хорошо бы дать ему в нем побыть. Но дети очень разные, живут в разных семьях, их воспитывают разные взрослые, поэтому универсального совета нет. Бывают дети, которых легко успокоить, взяв на руки. Бывают дети, которых можно успокоить, если отвлечь. Бывают дети, с которыми ничего нельзя сделать, и остается только дождаться, пока он перестанет орать.
Во всех этих ситуациях самое основное — чтобы ребенок не оставался отверженным и покинутым. Да, дети скандалят, иногда страшно скандалят, они хотят невозможного, они требуют того, что нельзя дать. Это нормально как факт детской психики. Важно, чтобы рядом оставался взрослый, который не бросает и не делает вид, что ребенка «нет».
Дальше разговор переходит к похожей теме, но уже применительно к терапии и к пограничной психике. В одной из книг про пограничную организацию личности говорится, что злость у такой личности возникает не для разрядки напряжения. То есть это не «выплеснул — и полегчало», а другое по функции состояние. И тогда возникает практический вопрос: что делать терапевту, если клиент готов «впасть в аффект» прямо в процессе терапии? Если позволить этому развиваться, оно может дойти до очень высокой интенсивности, и непонятно, как с этим обходиться.
Ответ здесь тоже общий: это правда общий вопрос, и бывают ситуации, когда «никак» — то есть нет простого приема, который всегда сработает. В качестве примера приводится история из практики. Клиентка звонит терапевту вечером во вторник и говорит: «Я решила, я покончу с собой». Терапевт спрашивает: «О, мама, что ты делала?» И дальше две недели терапевт живет в состоянии напряженного ожидания, в постоянном внутреннем «предвкушении» того, что может случиться. А через две недели, в пятницу, клиентка звонит как ни в чем не бывало, ласковым нежным голосом спрашивает, свободно ли ее время в воскресенье. Терапевт отвечает, что да, в 12 часов свободно. Клиентка говорит: «Тогда я буду». Приходит на сессию — и выглядит «как кисонька»: спокойно садится, как будто ничего не происходило.
И здесь звучит важная мысль: нет универсального совета, как реагировать. Терапевт признает, что в той ситуации была неэмпатична. Клиентка «забрала» терапевта своей историей про мать, и терапевт начала реагировать из собственного раздражения, а не из понимания клиентки. При этом мать клиентки описывается не как какой-то монстр, а как абсолютно обычная, простая женщина: у нее на огороде растет капуста, и она требует, чтобы дочь приехала и забрала килограммов пятнадцать, чтобы капуста не портилась на балконе. Дочь говорит, что ей не надо, что она капусту не любит, что если понадобится — купит в магазине «капустиночку», и вообще ей не нужно пятнадцать килограммов. Но мать настаивает: «Ты должна приехать и забрать. Для кого я ее выращивала?» Снаружи это выглядит как бытовая сцена, ничего экстраординарного. Но для клиентки в это вложен совершенно другой личностный смысл.
Терапевт поясняет разницу смыслов. Для нее самой в такой ситуации все было бы просто: «Мам, делай с этой капустой что угодно, я за ней не поеду. Точка. Если ты звонишь мне только поэтому — я прощаюсь. Если хотела сказать что-то еще — говори». То есть для терапевта это не повод выходить из себя. А для клиентки это про разрушительную инвазию, про вторжение в личное пространство «капустой», про навязанное чувство, которое она «должна» испытывать, например благодарность. Внутри у нее это устроено иначе, чем у терапевта. И когда терапевт реагирует без учета этого, она реагирует «из себя»: «Ну сколько можно про капусту, я утомлена, это тысячный раз, и мама у тебя не монстр, ты все время рассказываешь про нее как про монстра, а она обычная глупая тетка». Формально это может звучать как рационализация, но по сути это выход из контакта и неэмпатическое реагирование.
Дальше делается вывод: физиологически, без концепций и понимания того, как это устроено, с этим обойтись невозможно. Терапевт говорит прямо: она не верит, что если ничего про это не понимать, можно правильно с этим обращаться. Чтобы обращаться правильно, нужно не только знать и понимать, как это устроено, но и постоянно удерживать это в сознании. Потому что в момент срыва реакция была не про клиентку, а про терапевта: клиентка уже «забрала» ее, и включилось собственное раздражение, собственный выход из контакта.
Отмечается, что с пограничными тенденциями такое бывает довольно часто. Эмпатически «пристроиться» к интенсивности их переживаний сложно: они очень интенсивно переживают по поводам, по которым другой человек вообще переживать не станет. Они переживают иррационально. Можно понимать это головой, но все равно пристроиться должным образом бывает непросто. Поэтому клиенты пограничного уровня, по мнению лектора, — это клиенты для психотерапевтов с большой практикой. Для начинающего психотерапевта пограничные клиенты могут быть разрушительны.
При этом подчеркивается, что клиенты не приходят с табличкой и не спрашивают заранее, «можно ли к вам с пограничным уровнем». Поэтому психотерапевт должен уметь делать первичную диагностику. В качестве конкретной рекомендации звучит: открыть Кернберга и внимательно прочитать про тяжелые расстройства личности, особенно вводную часть про клиническое интервью. Изучить, как проводится интервью, какие вопросы задавать, как это распознавать. Упоминается, что книга «крутая», но стоит денег.
Дальше вопрос из зала: понравилось, как рассказывали про маркеры из книжки, про картинки; а какие маркеры или основополагающие идеи важны из советской психологии? Ответ строится вокруг нескольких принципов. Первый: все, что есть внутри, попало туда снаружи. Второй: человек — продукт культуры, в которой он вырос, поэтому учет культурного аспекта является основополагающим. При этом «культура» понимается не как «мы все постсоветские», а шире: каждый человек вырос в конкретной культурной среде.
Из советской детской психологии выделяется понятие «ситуация развития». Оно называется необыкновенно важным, потому что именно ситуация развития формирует человека таким, каким он стал. Даже в одной и той же семье могут вырасти очень разные люди, потому что у каждого была своя ситуация. Один ребенок рос, когда маме и папе было столько-то лет и они были такими-то людьми. Другой родился позже, когда родители были в другом возрасте, когда после брака прошло другое количество времени, когда отношения между родителями изменились. В какой-то момент могла выйти на пенсию бабушка и начать активно заниматься ребенком, и так далее. Эти детали меняют ситуацию развития и, соответственно, формирование личности.
Из этого вытекает стиль работы: лектор говорит, что никогда не работает с клиентом только как с фигурой, возникшей в сессии. Прежде чем работать с тем, что клиент приносит прямо сейчас, она старается узнать о клиенте много. Пример: приходит клиентка и говорит, что хочет проработать отношения с матерью. Терапевт отвечает: «Прекрасно, мы обязательно будем это делать. Расскажи мне, пожалуйста, про себя». И дальше три сессии подряд она подробно расспрашивает: про детство, интересы, отношения с родителями, работу, отношения на работе, отношения с мужчиной, отношения с родственниками. Она собирает картину жизненной ситуации и картину того, какой была ситуация, когда клиентка росла. Без этого непонятно, что стоит за рассказами, и тогда пришлось бы каждый раз уточнять контекст по ходу, применительно к каждой конкретной сцене. Проще спросить сразу. Люди обычно не возражают, когда их расспрашивают, особенно если это делается с живым интересом. Люди охотно рассказывают о себе тем, кто действительно интересуется. Если бы расспрос был «для галочки», подробностей бы не было, но когда терапевту правда интересно, люди рассказывают подробно.
Еще одна близкая идея — иерархия мотивов. Говорится, что пирамида Маслоу имеет идеальный вид, как «должно быть» по Маслоу, а в каждом конкретном человеке это устроено иначе, индивидуально. Дальше упоминается мысль о том, что осознанными могут быть потребности, которые произошли из целей, и что осознание истинной потребности, стоявшей за какой-то деятельностью, возможно по завершении деятельности. Это называется важным моментом.
Потом разговор уходит в тему чтения и того, что можно вынести из любой книги. Звучит мысль: любая книжка обязательно содержит что-нибудь, что может пригодиться, даже женский роман. Приводится формулировка из какого-то романа: старый адвокат говорит молодому адвокату: «И помни, тебе врут все и всегда». Эта чеканная фраза нравится лектору, потому что она «правда» в терапевтическом смысле: клиент врет всегда. Не потому что он сознательно хочет обмануть терапевта, а потому что его версия событий в любом случае должна ему льстить. Или наоборот — показывать его в худшем свете, чтобы терапевт «оценил тяжесть нарушений». Или клиент «врет» потому, что упускает огромное количество деталей, которые явно нехороши, о которых терапевту, вообще-то, важно знать для эффективности помощи. Поэтому «клиенты врут неизменно».
Добавляется, что клиент может искренне полагать, будто он хочет именно то, о чем заявляет, но терапевт понимает, что это не обязательно так. Чтобы понять, зачем клиент пришел, не нужно прямо спрашивать «зачем вы пришли» и принимать ответ как истину. Нужно долго и внимательно слушать, чтобы в конце концов понять, что ему на самом деле нужно от терапевта. То, что клиент говорит в начале, — это «входной билет», просто билет в кино, и не более того.
Дальше обсуждают «плохие книжки» и вопрос, стоит ли мучиться, если чтение не идет. Лектор говорит, что если это профессиональная книга и ей сказали, что ее надо прочитать, она будет долго собираться, но если уж взяла в руки — будет мучиться и читать. А если это художественная или необязательная книга, и она понимает, что мучается, то задает себе вопрос: «Зачем я должна мучиться?» — и не читает.
В качестве примера называется «50 оттенков серого»: лектор точно не будет читать. Она открыла книгу в магазине и увидела сексуальную сцену с таким количеством подробностей — «кто за что взял, кто как решил» — что поняла: не выдержит. И добавляет: она и так этим занималась, как и многие, и все, что там описано (может, не все), ей знакомо. Зачем читать про то, что не открывает ничего нового? По ее ощущению, содержание книги именно про это, а автор потрясен тем, что «оказывается, можно делать так, так и так». Ее это не потрясло, поэтому она не будет мучиться и читать.
При этом упоминается другая книга — «Куф»: ее она читала, хотя мучилась, потому что ей сказали, что эту книжку надо почитать. И снова повторяется принцип: если сказали, что надо, она будет долго собираться, но если взяла — дочитает, даже через мучение; а если книга необязательная и мучительная — не будет.
