Чувства, возникающие в контрпереносе, очень важны. Если это конкордантные, то есть совпадающие переносы, они сообщают нам, что чувствует клиент в данный момент и какими чувствами он рассказывает вам свою повесть. Сам клиент может быть не в силах обозначить словами свои переживания: например, если он страдает депрессивными или ревнивыми состояниями, он настолько «оплачен» переживаниями, что это мешает ему осознавать происходящее.
Если же это не совпадающий, дискордантный перенос, то ваши чувства помогают понять, с какими переживаниями сталкиваются люди, имея дело с этим человеком в реальной жизни. Это тоже чрезвычайно важно. Кроме того, собственные реакции терапевта позволяют ориентироваться в стадии развития личности и уровне личностной зрелости. Например, если люди постоянно испытывают к клиенту выраженные «родительские» чувства, то, скорее всего, вы имеете дело с человеком пограничной организации, пограничного уровня организации личности, то есть без сформированных внутренних объектов. Это действительно значимо.
Сначала Фрейд настаивал на том, что в контрпереносе не следует испытывать никаких чувств, нужно сохранять полную нейтральность. Но через какое-то время, примерно в середине пятидесятых, психоаналитики заговорили о важности контрпереносных чувств, появились даже книги на эту тему. Кто-то написал большое эссе про ненависть в контрпереносе, но я сейчас не помню, кто именно. В современности контрпереносные чувства активно используются терапевтами в работе.
Психоанализ долгое время был сфокусирован на внутренних процессах клиента, но постепенно в разных странах стало понятно, что человек — существо общественное, социальное, и что люди непрерывно взаимодействуют друг с другом. Всё, что формируется в ребенке, формируется в его взаимодействии с другими людьми. Это направление психоанализа получило название теории объектных отношений, а в американском психоанализе это называли как-то «интерперсонально» — я сейчас не уточняю термин, но смысл именно в этом.
О чем речь? Гарри Стек Салливан, практикующий психотерапевт, в какой-то момент предположил, что идея Фрейда о том, что человеческая жизнь движется необходимостью разрядки напряжения, не совсем точна. У Фрейда это выглядит так: есть биологическое напряжение, напряжение инстинктов, и вся человеческая жизнь — попытка это напряжение разрядить. Салливан предположил, что человек движим не столько необходимостью разряжать внутреннее напряжение, сколько желанием вступить в отношения. И я с этим очень согласна: люди, будучи общественными животными, всё время норовят вступить в отношения.
Маленький ребенок тоже всё время норовит вступить в отношения. Он улыбается, сопит, машет руками-ногами, привлекает внимание и буквально заставляет вас подходить к нему, брать на ручки, кормить, переодевать, тетешкать, любить и гладить. Дальше теоретики объектных отношений стали говорить о том, что во взаимодействии со взрослыми людьми, в первую очередь с матерью, у ребенка формируется представление об этих людях и о самом себе.
Сначала ребенок не очень разделяет самого себя и внешний мир, и это правда. Рождается человек — он совсем незрелый и ничего не понимает. Способность разделять себя и окружающий мир предполагает серьезную работу: во-первых, надо как-то себя найти, во-вторых, надо обнаружить что-то, что не является мною, и это осознать. Понятно, что это невозможно сделать в первые минуты после рождения, на это требуется время.
Отсюда становится понятнее примитивная защита всемогущества. Если я и мир нераздельны, если я не отделяю себя от окружающего мира, то идея всемогущества младенца приобретает смысл: когда я не отделена от всего остального мира, то все события в этом мире, по всей видимости, каким-то образом связаны со мной. Что-то происходит, и поскольку весь этот мир — это я, то это как будто магическим образом является проявлением меня.
Когда мы имеем дело со взрослым психотиком, это действительно так и выглядит. У меня как-то в кабинете на обследовании сидела дама в остром психозе. Доктор уже посмотрел, но положено, чтобы психолог тоже посмотрел. Перевозку уже вызвали, скоро должны были приехать, но пока они ехали, шло время, и я ее смотрела. Здание было очень старое, барачного типа, электричество там работало так себе. Дама сидит, считает кружочки или делает какую-то методику, я уже не помню, и в этот момент моргает свет. Она напрягается, смотрит на меня и говорит: «Это я, что ли, что-то сделала?» Я отвечаю: «Да нет, здесь свет такой». Она смотрит недоверчиво и продолжает. А электричество продолжает моргать. Она говорит: «Нет, это я что-то сделала. Я, наверное, на стуле пошевелилась». То есть в психотическом состоянии эта неотделенность от мира проявляется: не в смысле всемогущества, а в том, что всё происходящее вокруг имеет к ней самое непосредственное отношение. Моргнувший свет — значит, она как-то не так повернулась на стуле. Это можно наблюдать, но обычно для этого нужен серьезный психоз.
Постепенно из мира вокруг ребенка начинают выделяться отдельные объекты. Психоаналитики очень любят говорить о груди: появляется грудь как хороший объект, с которым у ребенка складываются отношения. По моему опыту, отношения у ребенка складываются всё-таки не с грудью, а с матерью. Например, мой сын очень плохо относился к моей груди: он искренне полагал, что это какая-то гадость. А бутылка была ему гораздо роднее. При виде бутылки он радовался, улыбался, цеплялся за нее и ел. А при виде груди начинал орать нечеловеческим голосом, упирался руками и ногами, отворачивался, выгибал спину и верещал так, как будто его режут. Если я не пыталась кормить его грудью, то ко мне он относился вполне неплохо: радовался и мне тоже, но только если я не делала попыток кормить его грудью.
Психоаналитики вообще люди своеобразные. Я как-то читала книжку психоаналитика про детские рисунки. Речь шла о первых рисунках в возрасте примерно полутора лет — такие круговые «маляки». И там утверждалось, что это грудь. При этом автор, который долго работал в разных местах, осторожно отмечал: дети, которые никогда не видели материнской груди, потому что воспитывались в приюте, первые рисунки делают точно такими же, тоже кругами. И, возможно, это просто связано с особенностями формирования моторики. Но сама идея про «грудь» как универсальный объект в психоаналитическом языке, конечно, очень характерна.
Так или иначе, появляется «хорошая грудь» или «хорошая мать», формируется образ хорошей матери, и параллельно формируется некоторый образ себя. Интроецируются Я-репрезентации и репрезентация внешнего объекта — так это называется. Каким образом формируется Я-репрезентация, мы помним: сначала человек сосет грудь, сосет пеленки, потом из-под пеленок появляются руки и попадают в рот. Эти руки вступают в конкурентную борьбу, потому что пока рот занят правой рукой, туда настойчиво лезет левая.
Но иногда эта же мать делает неприятные вещи. Она может не знать, что делает: наказывает, не приходит вовремя, вынуждена засовывать в рот таблетки, вынуждена делать что-то, что ребенку переживается как нападение. У меня, например, внука обожгли, когда его вечером мыли, а потом, если мыли, мазали маслом и одевали. Это было страшно. Собака приходила за мной, чтобы я пошла и разобралась, потому что там, по ее мнению, над ребенком издеваются. Она лаяла, кусала его мать за задницу и звала меня, чтобы я вмешалась, потому что ребенок орал так, как будто его режут. В этой логике, видимо, это была «плохая мать».
Объектные аналитики считают, что хорошая и плохая мать, эти две репрезентации, долгое время относятся ребенком к разным людям. То есть мать как будто расщепляется на хорошую и плохую: хорошая всегда хорошая, плохая всегда плохая. Звучит странно, но, по всей видимости, это действительно так, потому что я встречала много взрослых людей, у которых отсутствует константность объекта.
Предполагается, что в каком-то возрасте ребенок наконец совмещает этих двух матерей, хорошую и плохую, в одну: у нее есть и хорошие, и плохие качества, и она делает иногда хорошие, а иногда плохие вещи. Эта стадия называется стадией константности внутреннего объекта. И надо сказать, что на свете очень много взрослых людей, у которых константность объектов отсутствует. Они легко и непринужденно видят в каждый отдельный момент времени либо только хорошие, либо только плохие качества человека. Переключение происходит мгновенно, без осознания: как будто если человек внезапно стал из хорошего плохим, то хорошим он никогда и не был. Этого как будто вообще не существовало.
Когда этому изумляешься и говоришь: «Подождите, в прошлый раз вы рассказывали, какая она чудесная женщина, приводили примеры», — тебе отвечают: «Ой, какая ерунда. Вы себе не представляете, что она сделала». И дальше идет список, какой это плохой человек. Ты говоришь: «Да, она плохо поступила, но в прошлый раз вы же рассказывали, как она поступала хорошо». На тебя смотрят с изумлением, потому что в данный момент никакие хорошие качества этого человека не представлены в сознании. Это часто встречающаяся вещь — отсутствие константности объекта.
Если вы имеете дело с таким клиентом, то есть с пограничным клиентом, вы должны быть готовы, что сегодня вы прекрасная, самая лучшая, замечательная, лучше не бывает, самый прекрасный психотерапевт на свете. А завтра вы сказали что-то, что клиенту не понравилось, и уже хуже вас никого нет. Такие клиенты, если они лежат в отделении, умеют расщеплять и поляризовать персонал. На пятиминутке вы будете слушать рассказы разных людей, и только по фамилии сможете опознать, что речь идет об одном и том же пациенте. Кто-то будет говорить, что это мерзкое чудовище, а кто-то на следующий день будет изумляться: «Как? Такая прекрасная женщина», — и дальше список превосходных качеств. Это один и тот же человек: пациент пограничной организации с отсутствующей константностью внутреннего объекта. Он не только сам расщепляет образ другого, но и люди вокруг него тоже оказываются в расщеплении и наблюдают его только в одной из ипостасей.
Важно помнить, что там работает проективная идентификация. Поскольку у них основная защита — проективная идентификация, она и определяет, как именно люди вокруг будут «назначены» на роли. Каким образом именно вас выберут на какую-то роль, заранее неизвестно.
У нас долгое время была такая абонентка. С ней разговаривали два человека — я и Алла Владимировна. Мы говорили ей абсолютно одинаковые вещи, разница в произносимых текстах была минимальная. Но при этом Алла Владимировна была хорошая, добрая и всячески ее поддерживала, а я была исключительно злая, недобрая и по непонятной причине очень плохо к ней относящаяся. Мы обе говорили одно и то же.
Когда она позвонила впервые, я была готова разговаривать с ней хорошо и по-доброму. Это была немолодая дама, и по описанию было похоже на сосудистые явления. Я сразу стала спрашивать, была ли она у невропатолога, проходила ли лечение, потому что у нее наверняка проблемы с давлением и сосудами, колола ли она кавинтон или что-то еще. Обычно люди воспринимают такие вопросы как поддерживающие, как проявление заботы: я спрашиваю про здоровье, чем лечилась. Но первое, что она у меня спросила, было: «Ну что, вы хотите сказать, что я сумасшедшая?» Я ответила: «Да нет. Вы описываете, как вы себя чувствуете, и это такие явления, с которыми в вашем возрасте хорошо бы консультироваться у невропатолога. Он может повлиять на ваше состояние, вы будете чувствовать себя лучше».
Но в тот момент это не могло быть воспринято как забота. Для нее это означало, что я ее унизила, сказала, что она сумасшедшая и ей надо лечиться в дурдоме. На Аллу Владимировну она попала дня через три. Алла Владимировна услышала тот же текст, и стала спрашивать то же самое: обращалась ли она к невропатологу, лечила ли сосуды, потому что это важно в ее возрасте. И это было воспринято как теплые, заботливые, поддерживающие вещи. Это сохранилось на годы. Она была нашей абоненткой много лет, наверное, восемь. Конечно, постепенно она меня простила, но всё это время вспоминала, как я к ней плохо относилась. Будучи психологически подкованной, я переносила это легко, потому что с этим, по сути, ничего нельзя поделать.
Возвращаясь к тому, как формируются Я-репрезентации и репрезентации внешних объектов: есть повседневная жизнь и взаимодействие, ребенок взаимодействует с матерью. И здесь важна теория сепарации и индивидуации Маргарет Майер, про которую стоит помнить, как она устроена. Там говорится, что сначала, первые два месяца, это период здорового аутизма — не болезни и не нарушения, а нормального аутистического состояния. Я не знаю, почему это называется таким психологическим словом, но по сути ребенок в это время еще слабо приспособлен к внешней жизни. У него нет физиологических возможностей: он ест и спит, он совершенно незрелый, у него постоянно разъезжаются глаза. Ребенок, у которого глаза не разъезжаются, — большая редкость. У меня, по-моему, глаза не разъезжались только у кого-то одного из моих детей. У всех остальных младенцев, которых я наблюдала, глаза разъезжались постоянно. Потом через какое-то время идет процесс миеллинизации нервных волокон, глаза перестают разъезжаться, ребенок начинает концентрировать взгляд, начинает фиксировать взгляд более уверенно. И когда он начинает более-менее уверенно фиксировать взгляд, дети становятся очень похожи на людей и выглядят значительно более сложными. Тогда я согласна с психологическим наполнением этой стадии, и дальше говорится про нормальный симбиоз.
Дальше говорится про нормальный симбиоз: симбиотические отношения с матерью, когда все потребности ребенка удовлетворяет мать, когда именно на мать он ориентирован, именно ей он улыбается, и вся его жизнь зависит от нее. Это действительно так и есть. Хотя меня всегда смущают романтические представления о матери, пребывающей в симбиозе. Ребенок, который полностью зависит от матери и пребывает с ней в симбиозе, — это понятно. А вот идея, что мать при этом должна ребенка непосредственно чувствовать нутром, нутром понимать все его потребности, — по-моему, какая-то дичь. Я совершенно точно знаю, что когда у меня был третий ребенок, я прекрасно его чувствовала: гляну — и все понимаю. А когда у меня был первый ребенок, я, кажется, не чувствовала ничего, кроме тяжелого недоумения. Окружающие непрерывно рассказывали, что раз я мать, я должна все чувствовать, и мне хотелось послать их по известному эротическому адресу, потому что я, конечно, мать, но чего ей надо в данный момент? Почему она орет? Ее вроде кормили, пеленка сухая — чего она орет? Я могу ее перевернуть другой стороной: перевернула — на некоторое время затихла. На ручках — затихает, лежит — лежит, потом снова начинает орать. Я предполагаю, может, живот болит: перевернула, надавила — вроде не болит. И стою над ней, и непонятно, что делать. Вот это романтическое представление, что мать в симбиотический период эмпатически все чувствует, я не разделяю. Она может это чувствовать, если у нее далеко не первый ребенок. У меня была знакомая, у которой детей было пятеро: она тоже все чувствовала, прям исключительно все. Но только со своим ребенком. Когда она приближалась к чужому ребенку, это «чувствование» мгновенно прекращалось, потому что чужой ребенок — и про него не поймешь, что ему надо. Надо быть его матерью, чтобы приспособиться и понимать.
Дальше наступает период, когда ребенок начинает двигаться. Он начинает исследовать объект, и все это время он очень нуждается в том, чтобы видеть родную мать. Это правда. У меня был четырехмесячный сын, которого я выхаживала в комнате на полу: он полз на кухню, где я пыталась готовить еду, потому что он не мог находиться в одиночестве. В четыре месяца он мог ползти только подтягиваясь на руках, но тем не менее он полз на кухню. Он доползал до меня и требовал немедленно, чтобы его взяли на ручки. Мне приходилось нести его обратно и класть обратно за загородку. И тут он демонстрировал потрясающие интеллектуальные достижения. У меня не было столько предметов, чтобы загородить его со всех сторон, я ставила загородку только со стороны двери. Я предполагала, что ребенок такого возраста еще не должен догадаться, что, чтобы попасть туда, ему сначала надо отползти в обратную сторону. Но нет: через какое-то время он сначала полз в обратную сторону, обходил препятствие и дальше уже полз к двери, а от двери — на кухню. То есть они остро нуждаются в зрении родной матери, но при этом перемещаются и исследуют окружающий мир.
Еще через какое-то время они уже готовы на некоторое время от матери удаляться и ее не видеть. Они отправляются куда-нибудь вдаль, и тут понимающие родители знают: если где-то воцарилась тишина, надо немедленно бежать и смотреть, что плохого делает там ребенок. Потому что если воцарилась тишина, хорошего там не делают. Особенно если тишина воцарилась надолго — все здесь присутствующие об этом знают. Он начинает исследовать окружающий мир, ходит туда-сюда, ползает за шевелинкой, периодически возвращается, чтобы удостовериться, что мать никуда не делась: она вот. И это тоже важная стадия психического развития, когда ребенок формирует внутри себя понимание того, что объекты, на которые он не смотрит, продолжают существовать.
И здесь очень важно присутствие в семье отца, который ходит на работу. Вот зачем отец нужен: на работу. Потому что в какой-то момент ребенок начинает познавать отца как человека, которого целый день нет, но он появляется вечером. И ребенок радуется папе так, как он не радуется родной матери, потому что это объект, которого не было, но мы ждали, предполагали, планировали — и он появился. Это важное психологическое приобретение: знание о том, что предметы, объекты или люди, которых нет в поле зрения, никуда не делись, они появятся. Можно даже предсказывать, когда папа появится вечером. И вот это хождение туда-сюда, чтобы убедиться, что мать никуда не делась, вот эта самостоятельность и возвращение, по-моему, и называется страшным словом «репрошинг». Репрошинг — если я правильно ставлю ударение.
А вообще это процесс сепарации-индивидуации. Сепарация — это отделение, выделение из симбиотического слияния с матерью, формирование репрезентации себя и репрезентации матери как двух разных людей. И сепарация предполагает одновременно индивидуацию, то есть формирование представления о себе: кто я такой? Я мальчик, меня зовут Тимоша, я мамин сыночек, я папин сыночек, я хороший, самый лучший, самый любимый. Формируется представление о самом себе — это называется индивидуация. И формируются два отдельных представления: представление о себе и о другом человеке. Человек отделяется от матери — это называется сепарация. Это важные процессы в человеческой жизни.
Если они пройдены некачественно, возникает замечательное явление: к тебе приходит клиентка и рассказывает о своей жизни так, как будто ты тоже живешь вместе с ней ее жизнью и знаешь всех этих замечательных людей и все обстоятельства. То есть у нее процесс сепарации не был пройден качественно. Она не является отдельным человеком. Я предполагаю, что и в повседневной жизни она тоже не является отдельным человеком: она все время «привожена» к кому-то, образуя с этим кем-нибудь созависимые отношения, она реактивная и живет вследствие того, что рядом с ней живут какие-то люди.
Так это устроено: когда процесс сепарации пройден недостаточно качественно, человек в течение всей своей жизни норовит образовать с людьми отношения слияния. Отношения слияния — это отношения созависимости, когда человек сам не является источником собственной жизни, когда вся его жизнь построена вокруг жизни другого человека, которого он обслуживает: страдает вокруг него, радуется вокруг него, достигает чего-то его достижениями и так далее. Сколько у нас там времени? Пора сделать перерыв. Три минуты — тогда делаем перерыв.
