Приобретение подросткового и юношеского возраста связано с формированием образа Я, который приходится собирать из собственного опыта, из того, как на тебя смотрят окружающие, и из «взгляда в зеркало». Сюда же относится чувство взрослости, а также выбор профессии и выбор жизненного пути.
Про чувство взрослости все примерно представляют. Был ребенок как ребенок, а потом внезапно он становится «самый умный»: кругом одни дебилы, родители ничего в жизни не понимают, а его сведения самые правильные, потому что самые свежие. Что могут понимать родители, если он узнал об этом буквально вчера, а значит, именно он теперь обладает самыми точными знаниями в этой сфере.
Выбор жизненного пути и выбор профессии начинается с того, что подростки присматриваются к окружающей жизни и прикидывают, что им подойдет. Тут важно понимать, что система мотивации и система ценностей усваивается ребенком в течение взросления в семье очень неявным образом. Родители разговаривают между собой, как-то освещают события в мире, среди соседей, и как-то к этому относятся. И вот это отношение, которое стоит за тем, что говорят и делают родители, усваивается ребенком абсолютно некритично. Оно остается внутри таким, каким было «питано». При этом ребенок, как правило, ничего сознательного об этом отношении не знает.
Я в прошлый или позапрошлый раз рассказывала пример про мытье посуды, про семейную пару с девочкой и мальчиком, у которых были проблемы с мытьем посуды. Это как раз иллюстрация того, как впитываются отношения. История была такая: я читала теорию личности студентам, рассказывала, размахивала руками и в качестве примера привела что-то про мытье посуды. И вдруг на задней парте оживляется парочка, очень оживляется, и говорит: «Ой, а мы все время ссоримся из-за посуды». Я спрашиваю: «А чего из-за нее ссориться-то?» Начинаю их расспрашивать и узнаю следующее.
У него была мама, которую он всегда очень любил. Отношения у них были прекрасные, папы не было, мама много работала. Он помогал маме по дому, и мама это ценила. Если она приходила домой и посуда была помыта, в доме было убрано, она благодарила его, говорила, какой он молодец, как это чудесно и прекрасно. Если посуда была не убрана, она огорчалась. Она его не ругала, но огорчалась. Поскольку отношения были очень хорошие, он маму любил, то посуду он, в общем, мыл с удовольствием — чтобы сделать приятное любимому человеку.
А она выросла в семье, где были мама, папа и три дочери. И папа полагал, что кухня — это не мужское дело. Если он заходил на кухню и обнаруживал в раковине одну грязную чашку, он говорил что-то вроде: «Ну конечно, женщины же в семье нет, именно мужчине приходится мыть посуду». То есть для нее посуда, помытая мужчиной, означает упрек, неодобрение, сигнал «ты не хозяйка» и «ты не женщина». Поэтому каждый раз, когда муж, желая сделать ей приятное, моет посуду, она начинает возмущаться, говорить, что сама помоет, что не надо ее мыть, что она всего на пять минут отвлеклась, сейчас придет и помоет. Она буквально бросается к раковине. А он вообще не понимает, о чем речь. И они из-за этого вполне серьезно ссорились.
Когда я их выслушала, я вернула им это: что на самом деле речь про разный смысл, который они приписывают мытью посуды, про разное отношение к этому, про то, что за этим стоит. Они оба были потрясены, потому что им никогда не приходило в голову это осознать. Такие вещи действительно обычно не осознаются.
Бывают семьи, в которых нет никаких сомнений, что ребенок должен получить высшее образование. Это само собой разумеющийся факт. И у ребенка тоже нет сомнений, что он обязан получить высшее образование. При этом вполне возможно, что на момент окончания школы оно ему самому не нужно: он понятия не имеет, кем хочет быть. Но «высшее образование должно быть» — это непреложный факт, потому что вокруг звучит: «Ты представляешь, соседская дочь вышла замуж, а у него даже нет высшего образования. Представляете, у него даже нет высшего образования. Ну о чем можно разговаривать с ним?» И так далее.
Я, например, работала с клиенткой из очень богатой семьи, и несколько раз меня просили поговорить с ребенком. Истории про ребенка были тяжелые, я пыталась разговаривать с матерью, с бабушкой, как-то это обсуждать. И вот как-то раз я разговаривала с ребенком. Я расспрашиваю про ее жизнь, как ей в садике. Ей в садике не нравится. Почему? И она совершенно серьезно объясняет: она стала девочкам рассказывать, что ей вчера купили платье, «Майор» (или как-то так), а девочки вообще не поняли, о чем это. И она делает вывод: о чем можно разговаривать с девочками, которые не знают про это платье. Ей шесть лет, но система мотивации и система отношений уже усвоена: «свои» — это те, кто понимает такие маркеры, а остальные как будто не подходят для общения.
Вот так система мотивации и система отношений усваивается в семье абсолютно некритично. А в подростковом возрасте она сталкивается с системой ценностей референтной группы подростков. И система ценностей референтной группы почти всегда очень сильно отличается от семейной — на наш взрослый взгляд иногда просто катастрофически. Если нам повезло, и ребенок попал в референтную группу, где ценности соотносимы с нашими, это счастье невыразимое.
У меня сын последние два года школы учился в «козырной» школе, великой математической, и класс был «для умных». Сказать, что я была счастлива, — это ничего не сказать. Крутизна там состояла в том, чтобы быть умным и хорошо учиться. Это было круто. Наличие или отсутствие мобильного телефона и марка телефона были неважны. Потому что если вдруг это становилось важнее, чем скорость решения задачи по математике, то тебе был бы «класс для богатых» — у них был специальный класс для богатых. То есть если ты вместо того, чтобы решать задачу, будешь гордиться телефоном, тебе туда. Мое счастье было несравнимо ни с чем: они учились, и это было круто. Быть умным — это было важно.
И надо сказать, что весь класс, за исключением одного мальчика, которого зачем-то родители решили отправить в техникум (это никому не было понятно тогда и непонятно мне до сих пор), действительно поступил в институты. Больше половины поступили в очень престижные технические вузы, на престижные специальности. Остальные поступили кто в университет, кто в ДПИ, на менее престижные специальности, где конкурс был поменьше. Но в институт поступили все, и это было круто. И все работали, потому что это тоже было круто. Они учились, работали, были очень деловые — это редкость.
Обычно же мы сталкиваемся с тем, что подросток попадает в референтную группу, чьи ценности очень сильно отличаются от наших. Эти ценности начинают конкурировать с нашими ценностями. Это нормально, но очень тяжело. И здесь есть практический совет: очень важно не произносить никаких нотаций. Важнее всего набраться терпения, смирить гордыню и молчать. Время от времени можно интересоваться тем, как соотносятся намерения и результаты. Подростки обычно что-то рассказывают про намерения и про планы реализации этих намерений, и если вы обсуждали эти планы, то вы могли что-то говорить, но в формате совета, с признанием, что в каких-то вещах он разбирается лучше вас.
У меня это выглядело так: «Все мне говорят, мамочка моя тупенькая, встань, и за компьютером разберемся». Или: «Не бойся, что бы ты там ни нажала, это не спровоцирует пуск баллистических ракет». Я поддерживала любые намерения работать и зарабатывать деньги. Восторгалась, если деньги заработаны, с благодарностью принимала, если мне пытались что-нибудь дать. Но я никогда не настаивала, чтобы эти деньги мне отдавали, потому что я правда думаю: деньги принадлежат тому, кто их заработал. Если он их заработал, он имеет полное право потратить их так, как считает нужным. Даже если это «на пиво и девок». Я потом, конечно, на следующий день спрошу, болит ли у него голова, не хочет ли он кефирчику или рассолу, но не одобрять и не запрещать не стану: это его деньги, он имеет право. Это поддерживает чувство взрослости.
Что касается выбора жизненного пути, наши отношения и непроговоренные мотивационные штуки «варятся» в голове подростка, перемешиваются с ценностями референтной группы, и из этого формируются планы относительно дальнейшего жизненного пути. Большей частью дети склонны повторять жизненный путь родителей. Если мать — женщина, которая «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», то с высокой вероятностью ее дочери вырастут такими же. Если мать нежная, трепетная, беспомощная, то возможно, что дочери вырастут нежными, трепетными и беспомощными. А возможно, одна будет нежная и трепетная, а другая будет «коня на скаку останавливать» — в зависимости от того, какая у нее была функция в семье. Потому что если мама требовала от нее заботы, и она за долгие годы привыкла «тащить», то так и будет делать во взрослой жизни.
Вообще, как правило, дети воспроизводят жизненный путь родителей. А где им взять другие примеры? Можно сколько угодно показывать рукой «в ту сторону» и рассказывать, что жить надо вот так, а самим продолжать жить так, как живешь. И все будут жить так, как ты живешь, а не так, как ты рассказываешь. Потому что как жить по-другому они не знают. Как жить «вот так» — они знают: они так живут, всю жизнь тут прожили. Они, конечно, видели, что «вот так» бывает хорошо, но как именно «так надо», они не понимают, у них внутри этого нет.
Я вам уже давала периодизацию детского развития по Эльконину. Надо сказать, что периодизация по Эриксону, на мой взгляд, ничем по сути не отличается: там просто другие слова, потому что описывают одну и ту же реальность. Дети растут все одинаково, и Эриксон описывает ту же реальность, но использует немного другие термины. Про Эриксона мне приходится смотреть в книжку, потому что так художественно наизусть я не расскажу.
Эриксон выделяет восемь стадий психосоциального развития. И хорошо у него то, что он принимал во внимание: человек — существо социальное, ребенок растет в социальной среде, в социальном контексте. Эриксон изучал не только европейские способы социализации детей, он ездил к индейцам сиу посмотреть, как они обращаются с детьми и что это дает. Была еще Маргарет Мид, антрополог и социальный психолог, она тоже много писала про воспитание детей в разных культурах. В советской психологии этим тоже интересовались этнографы.
И надо сказать, что в целом все культуры воспитывают детей одинаково в том смысле, что воспитывают их так, чтобы выросшие дети могли жить в этой культуре. Каждая культура озабочена тем, чтобы ребенок приобрел навыки и убеждения, необходимые для выживания именно в данной культуре. В зависимости от технологической сложности культуры навыки, необходимые для выживания, разные. Поэтому в европейской и околоевропейской культуре детство такое длинное: культура требует длительного образования, ребенок должен обладать большим количеством знаний и умений.
А ребенок, живущий в какой-то примитивной, нетехнологической культуре, овладевает навыками, необходимыми для жизни, в общем-то к подростковому возрасту. У них нет подросткового кризиса с негативизмом и противостоянием взрослым, потому что как только у подростка формируется чувство взрослости, он уже может стать полноправным членом общины: у него есть необходимые знания и навыки. Ему нужно пройти инициацию, чтобы его признали взрослым.
Например, юноше масаи нужно убить льва. И на самом деле масаи, несмотря на то что живут на территории заповедника, уже не так, что один юноша идет и убивает льва в одиночку. Им разрешают охотиться на льва, когда в племени собирается большое количество юношей, которые требуют инициации. Тогда они дружно собираются, идут на охоту, убивают льва и становятся взрослыми. В других культурах это происходит иначе, но всегда есть какое-то испытание, которое нужно пройти, чтобы быть инициированным и иметь право называться взрослым. После этого ты полноправный член общества, можешь жениться, если у тебя есть на это средства, если у тебя есть, например, корова.
Я смотрела по Discovery замечательную передачу про африканских юношей и про то, как они демонстрируют готовность к браку. Во-первых, у него должно быть свое стадо. Во-вторых, он должен уметь то, то и то: бросать копье, делать еще какие-то вещи. Он должен танцевать определенным образом. А еще он должен уметь пробежать по спинам бегущего стада и не упасть под копыта. Это показывали: гонят стадо, оно бежит, и он перепрыгивает со спины на спину, чтобы пересечь большое стадо, там, наверное, коров двести, и выпрыгнуть на той стороне. После этого — может жениться, настоящий мужчина.
У Эриксона важно, что он учитывает: в разных культурах есть разница в том, как воспитывают, что поддерживают и что не поддерживают. Но стадии, которые он выделил, таковы. Первая стадия — орально-сенсорная, от рождения до одного года. Что должно быть сформировано за этот год? Должно сформироваться общее отношение к миру, к жизни, к людям. Речь идет о базальном доверии и базальном недоверии.
Что это означает на практике? Ребенок родился, и мама вокруг него заботится. Он заплакал — она берет на руки, кормит грудью. Если он мокрый — заворачивает в сухое. Если ему холодно — прикроет, если жарко — разденет. Качает, когда болит живот, поет песни, рассказывает, какой он чудесный и прекрасный, какой он у мамы сыночек и мамино солнышко. И таким образом ребенок понимает, что мир — неплохое место: тут его любят, о нем заботятся. И даже если мама уйдет, то через некоторое время, если покричать, она вернется.
А вот когда этого нет, зрелище получается очень скромное. Такие дети реально плохо развиваются: интеллектуально плохо развиваются, у них значительно хуже формируются память, мышление, внимание, речь. И самое печальное, что это недополученное очень плохо купируется даже специальными занятиями. Кроме того, это дети с серьезным личностным недоразвитием, и я слабо понимаю, как это можно приводить в порядок без больших профессиональных усилий.
У меня есть знакомая, которая взяла двоих детей. Мальчика она взяла совсем маленького, двухлетнего, даже, по-моему, еще не было полутора, а девочке было лет пять-шесть. Их мать — наркоманка, и девочка фактически была матерью ребенку, когда ей самой было три-четыре года, то есть она как-то о нем заботилась. Большую часть жизни они провели вдвоем, стоя на подоконнике в запертой квартире, где матери могло не быть по три-четыре дня.
Мальчик, когда его взяли, не говорил, и первый год он безостановочно ел. На работу — и снова ел, и снова на работу — и снова ел. Сейчас у него вроде стало получше с едой, он заговорил, и в целом мальчик ничего. А с девочкой дело плохо: ее взяли в шесть лет, и она ничего не усваивает. Второй год они учатся читать, второй год учат буквы. Вроде бы сегодня выучили, пока сидят — она даже читает, но это не означает, что завтра она сможет это прочитать, посчитать или написать. Если она могла вчера, это не факт, что может сегодня. Такая тяжелая патология.
И это не единственный такой комплект, который я видела: видела и менее тяжелые, и более тяжелые случаи. Это всегда дети с очень серьезными нарушениями. Чем функционально хуже была мать, тем более серьезные нарушения будут у ребенка. Хотя, конечно, есть варианты.
У меня, например, есть замечательная книжка «20 великих открытий детской психологии 20 века», кажется, так она называлась. Толстая, на яркой обложке, по-моему, издательство «Питер», такая ярко-желтая. Там описано совершенно чудесное, очень длительное исследование, по-моему, лет на 50, которое проводилось на Гавайских островах каким-то американским исследовательским институтом. Они взяли большой массив людей после войны, около 2000 человек, и дальше вели их на протяжении 50 лет. Конечно, количество участников уменьшалось: кто-то уезжал, кто-то куда-то девался, но тем не менее их отслеживали полвека.
И они сделали очень интересные, обнадеживающие выводы: человеческая психика необыкновенно упруга. Даже если человек родился в среде, которая никак его не поддерживает, в бедности, с родителями, которые не могут ему ничего дать — родители-алкоголики, бездомные и так далее — это не означает, что судьба ребенка обязательно будет плачевной. У них получилось, что около 40% из выборки, невзирая на такую неподдерживающую среду, выросли абсолютно нормальными людьми с нормальной судьбой. Они не стали наркоманами, алкоголиками, бездомными, преступниками, а выросли обычными людьми.
Авторы пишут, что, во-первых, по всей видимости, есть какие-то врожденные свойства нервной системы. А кроме того, практически решающим фактором является наличие любой поддерживающей фигуры в жизни ребенка: бабушка, монахиня в школе, священник в приходе, соседка, которая рассказывала сказки, сосед, который делал деревянных кукол. Любая поддерживающая фигура способствовала формированию позитивного жизненного пути.
Мы помним, что в течение первого года формируется базальное доверие, если заботящиеся фигуры достаточно хороши, или базальное недоверие. И как финальное свойство, которое образуется на базе доверия к миру, появляется надежда — способность надеяться.
Следующая стадия — мышечно-анальная, от одного года до трех лет. После года ребенок начинает ходить, получает возможность изучать мир, и у него появляется возможность быть автономным. То есть не только «с ним что-то делают», а он сам получает возможность что-то делать: уйти, вернуться. Это стадия автономии и самоконтроля.
Кроме того, это период владения туалетными навыками: ребенок приучается контролировать сфинктеры. Разные культуры обращаются с этим по-разному. Есть культуры, которые на деятельность сфинктеров обращают мало внимания: ходит ребенок голый и ходит, захотел пописать — пописал, захотел покакать — покакал, никого это особо не волнует.
Китайские дети, например, одеты очень своеобразно: в такие штаны, которые, пока ребенок стоит вертикально, выглядят как обычные целые штаны, а если ребенок присел, выясняется, что они состоят из двух половинок. И в эту прореху вполне спокойно можно пописать и покакать, после чего встать и идти дальше. Очень удобно. И самое главное, что в Китае, например, обучение пользованию горшком по европейской методе — это, по крайней мере раньше, была неоцениваемая вещь. То есть это естественный навык, по поводу которого у ребенка не формируется стыд. Раньше они стыда по этому поводу в детях не формировали: это была естественная часть жизни, которая со стыдом никак не соотносилась. Не знаю, как сейчас.
Эта стадия становится решающей для установления соотношения между добровольностью и упрямством. Чувство самоконтроля без потери самооценки является генетическим источником уверенности в свободном выборе. Чувство чрезмерного постороннего контроля и одновременной потери самоконтроля может послужить толчком для постоянной склонности к сомнениям и стыду.
Если говорить проще, речь о том, что ребенок обретает самостоятельность и начинает говорить «я сам». В районе двух лет они все хотят делать сами: надевать ботинок задом наперед, не на ту ногу, надевать штаны не той стороной — не важно, он сам это будет делать. И здесь родительская стратегия бывает разной.
Один вариант: ребенку говорят «ты все равно ничего не умеешь, дай сюда, я сама сделаю», «ты все равно сделаешь плохо, дай я сделаю». Это про то, что автономия никак не поддерживается. Ребенку не позволяют обрести самоуважение и уверенность в своих силах.
Другой вариант: ему говорят «давай, попробуй, у тебя получится», «я понимаю, что пуговица тугая, но ты попробуй». Хорошо бы поддерживать любые старания и хвалить за приложенные усилия, которые закончились чем-нибудь хорошим, потому что хвалить за приложенные старания, если они ничем не закончились, не следует.
Если мы правильно поддерживаем автономию и функционирование, у ребенка формируется уверенность в своих силах и самоуважение. Если не поддерживаем, формируется склонность сомневаться и стыдиться. А прекрасное приобретение этой стадии — сила воли, то есть умение стараться. Если мы правильно поддерживаем ребенка в его стремлении к самостоятельности, у него формируется настойчивость, сила воли.
Перерыв?
