Дальше у Эриксона идет возраст игры, локомоторно-генитальная стадия, примерно 3–6 лет. На этой стадии противопоставляются инициативность и вина. Что здесь происходит: дети осваивают социальные роли, у них расширяется круг общения. Они начинают играть со сверстниками, ходят в детский сад, или у них появляются младшие братья и сестры. Они приобретают множество новых знаний и умений, и эти приобретения либо вознаграждаются похвалой, либо, наоборот, осуждением.
Если ребенка чаще хвалят и поддерживают, у него формируется инициативность. То есть он с удовольствием осваивает новые навыки, с удовольствием общается, играет, знакомится с людьми. В этом возрасте дети очень охотно разговаривают в транспорте: могут начать рассказывать вам стихотворение в надежде, что вы скажете доброе слово. И это нормально. Когда ребенок чаще получает поддержку того, что он делает, когда он получает похвалу, он не боится начинать, предъявлять себя, не боится проявлять инициативу.
Если же рядом оказываются такие родители, которые вместо одобрения постоянно одергивают, неодобряют, запрещают, то вместо инициативы ребенок формирует чувство вины. У меня была клиентка: ей было примерно 4–4,5 года, мать сидела в парикмахерской и стриглась, а девочка в это время общалась с людьми. Мать только что завела нового мужа, и поскольку в этой парикмахерской она стриглась давно, персоналу было интересно узнать про нового мужа. Они расспрашивали девочку, и девочка рассказала все, что могла. По дороге домой она поделилась с мамой тем, что ее расспрашивали и она отвечала. Когда они дошли до дома, мать избила ее очень серьезно с криками: «Блядь такая! Не смей разговаривать с людьми, если тебе не разрешили, не смей открывать рот!»
Ко мне она пришла в 26 лет, и основная жалоба была — невозможность разговаривать с чужими людьми. Если ей надо заговорить с незнакомым человеком, для нее это крайне сложно, практически невозможно. Например, она говорит по-английски, и когда они ездят отдыхать за границу, все ждут, что заказывать в ресторане будет она. Но для нее это нечеловечески сложно: несмотря на то, что она прилично говорит, необходимость публично при людях разговаривать с официантом — невыносима.
Воспоминание о том, откуда взялся страх говорить, всплыло у нее примерно через три года после начала терапии. Она ходила долго, но эпизодически: сначала, может быть, раз 8–10, потом появлялась еще несколько раз. И вот это воспоминание она пересказала через три года после знакомства, причем для нее самой оно было неожиданным: до этого она ничего такого не помнила, это было похороненное воспоминание. Не знаю, может ли она разговаривать теперь: тогда она мне это рассказала и больше не приходила. Характерологически она была очень пассивная и очень склонная переживать чувство вины по поводу любого своего несоответствия чему бы то ни было. Это классическое нарушение, полученное в этой фазе: вместо инициативы — вина.
Приобретение, которое формируется, если стадия пройдена благополучно, — способность ставить цели. Инициатива — это способность чего-то хотеть, куда-то двигаться, что-то предпринимать, но для этого хорошо бы сначала поставить цель. Вот приобретением этого возраста является способность к целеполаганию.
Следующая стадия — подростковая, 12–19 лет, ее еще называют тинейджерской, потому что в 13–19 в числе присутствует «тин». Основным приобретением этого возраста является эгоидентичность, то есть формирование образа себя, формирование идентичности. Это присвоение себе тех качеств, которые есть: о которых подросток знает, о которых ему говорят, которые он в себе обнаруживает и присваивает. «Я музыкальный. Я ленивый. Я спортивный. Я компанейский. У меня есть чувство юмора. Я хорошо играю в футбол. Я застенчивая. Я легко смущаюсь. Я красивая» — вот такого рода вещи.
Если стадия пройдена неудачно, вместо устойчивой эгоидентичности образуется ролевое смешение. Это означает, что растущий подросток не получает признания каких-то своих черт. Бывает так: растет ребенок, а маме и бабушке хочется, чтобы он оставался маленьким. Они любили его маленького и продолжают любить маленьким, а любить его взрослым они не готовы. Например, мама очень погружена в свою родительскую функцию: она мать, хорошая мать, любящая, заботливая, и это почти все, что у нее есть в жизни хорошего, за что она может себя уважать. Тогда, чтобы поддерживать собственную идентичность, ей приходится не поддерживать идентичность взрослеющего ребенка. Она готова поддерживать только его детскую идентичность, когда он маленький, требует заботы и принадлежит ей.
И тогда с юношей 15 лет обращаются так, как будто ему по-прежнему 4. В других местах на него смотрят: в нем 180 сантиметров росту, 75 килограммов весу, лоб здоровенный, и окружающие пытаются обращаться с ним так, как он выглядит. Он, конечно, пытается этому соответствовать. А когда он приходит домой, вокруг него прыгают мама и бабушка, называют солнышком, и на любые попытки демонстрировать взрослость реагируют резко негативно. Могут огорчаться, а могут говорить: «Ты что себе позволяешь? Детка, это я тут мать, а ты встал, пошел в свою комнату, дверь закрыл и делаешь уроки». И тогда не формируется идентичность, соответствующая возрасту. Это может происходить и по-другому, не обязательно так, как я описала.
Например, не формируется идентичность у девочки в семье, где про сексуальность ничего хорошего не было: сексуальность — это гадость, ужас. Женщины, которые красят губы и ходят в каких-то платьях, — неприличные женщины. Наличие вторичных половых признаков — неприличие и гадость. Пока она была маленькая, с ней все было хорошо. А потом, когда у нее выросли вторичные половые признаки, это стало в семье восприниматься как омерзительное и гадкое, и у нее распалась детская идентичность. А новая идентичность не могла включить отвергаемые вещи. Должна была сформироваться новая — подростковая, юношеская, женская: что у нее выросла грудь, появились формы, что она стала взрослой, что на нее на улице смотрят мужчины, и это признание ее взрослости, и это нормально. Но семья ничего такого не поддерживала.
В результате у нее развился психоз. Она перестала себя чувствовать, у нее образовалась деперсонализация: идя по улице, она не чувствовала, что она есть, и не была уверена, что прохожие ее видят. Потом я каким-то образом это ей собрала: я очень одобряла, какие у нее прекрасные сиськи, какая круглая попа, какие красивые носки, какая она вообще замечательная. Мама стала ей шить какие-то платья, и некоторое время все продолжалось. Пока любящая тетка, мамина младшая сестра, которая с мамой в контрах, не сказала ей, что она стала толстая, как корова. При росте 175 она весила килограммов 62. После слов тетки она принялась голодать и закончилось это большим психозом. Я не знаю, что там было дальше: я рассказывала, как укладывала ее в больницу, потому что понимала, что это необходимо.
Сейчас у нас тоже серьезные социальные потрясения в стране. Я думаю, что военные действия, политические коллизии и так далее через некоторое время дадут серьезные проблемы, которые мы увидим у клиентов с плохо собранной идентичностью. Например, тема «жителей Донбасса»: дворник в доме, где я живу, пришедший из-за протекшего потолка в ванной, рассказывал мне про «адекватность жителей Донбасса». Это такие вещи, которые просто есть в поле, и они, я уверена, нарушают способность к консолидации идентичности у детей из Донбасса — и у тех, кто живет там, и у тех, кто переехал. Потому что нужно будет принять о себе что-то явно разрушительное: «жители Донбасса обладают такими-то свойствами», и свойства эти описываются очень негативно. Либо я это принимаю — «я житель Донбасса» — и тогда этот негатив становится частью моей идентичности, либо я должен как-то распорядиться этим и, оставаясь жителем Донбасса, принять в идентичность какие-то другие свойства. Но где их взять, если в поле есть только эти? Я думаю, через какое-то время мы это увидим.
Приобретение подростковой стадии у Эриксона обозначено словом «верность». Что имеется в виду: некоторая последовательность внутри самого себя. Если у меня сформирована устойчивая эгоидентичность, если я знаю, кто я и какой я, то это длительные, поддерживаемые свойства личности, устойчивые, которые позволяют мне быть последовательным в отношениях и оценках. Эриксон называет это верностью, то есть последовательностью.
Следующая стадия — ранняя зрелость, 20–25 лет. Поскольку приобретением предыдущей стадии является устойчивое представление о самом себе и формирование самооценки, самоотношения, то на следующей стадии я уже способен с этим выйти к другому человеку. Я могу принять другого таким, какой он есть, не сливаясь с ним; быть вместе, оставаясь при этом отдельно; открываться, быть в отношениях, не опасаясь быть разрушенным и не стыдясь себя. Это и есть интимность. Если же я низко себя оцениваю и не способен таким, какой я есть, вступить в отношения, тогда я ухожу в изоляцию: я не способен построить доверительные отношения, оказываюсь в изоляции. Не принимая себя, я не могу быть близким с другим.
Приобретением этой стадии является способность любить. И тут важно пояснение. Гормональная буря подросткового возраста вызывает уйму влюбленностей, но Ромео и Джульетта, умершие ради любви, всегда казались мне людьми довольно странными. Это романтично, но странно: они дети, и эта влюбленность, на мой взгляд, имеет чисто гормональный характер. Вообще надо понимать, что базой любого человеческого чувства являются гормоны. Нет гормонов — нет чувств. Если у оленихи заблокировать синтез окситоцина, она после родов спокойно встает, поворачивается задницей к олененку и уходит, не попытавшись его ни накормить, ни даже облизать. Были ученые, которые делали такие эксперименты. То есть все наши чувства связаны с наличием гормонов в организме.
Поэтому в подростковом возрасте, когда происходит гормональная буря, это неизбежно: ни в каком другом возрасте в таком количестве гормоны не выделяются. Именно гормоны обеспечивают рост и формирование: не будет гормонов — не будет роста и вторичных половых признаков. Мы знаем медицинские патологии, когда гормонов нет, и тогда никто не растет и не формируется. Наличие половых гормонов, которое вызывает рост, взросление и формирование взрослого организма, одновременно вызывает бурю чувств. Гормоны есть — значит, есть чувство.
Но отношения с человеком как любовь в том смысле, как это понимают взрослые люди, — это другое. Любовь — это когда ты способен полностью заботиться, принимать на себя ответственность, разделять не только хорошее, но и плохое, не только восхищаться, но и огорчаться, и при этом оставаться вместе и быть близкими. Поэтому я считаю, что «настоящая» любовь — это примерно в районе 20+.
Дальше идет стадия средней зрелости. Она начинается примерно в 26 и заканчивается в 64 года. Почему 64, а не 65, я не понимаю, но так написано: 25–65. Содержанием этой стадии является продуктивность. Что мы делаем в этом возрасте, с 25 до 65? Мы пашем, пашем и пашем. Создаем семью, рожаем и выращиваем детей, зарабатываем деньги, занимаемся реализацией планов, творчеством, психотерапией, общественной деятельностью. Мы работаем и, может, это прозвучит нагло, но реализуем свое предназначение.
Я правда уверена, что каждому из нас Бог дает талант, и наша задача — реализовать этот талант, чтобы потом на страшном суде, когда нас будут спрашивать, мы могли бы доложиться. У меня прямо картинка в голове: прихожу я на страшный суд, и Господь спрашивает: «Ну-ка скажи мне, Галя, я дал тебе такой талант — как ты распорядилась талантом, который я тебе дал?» И придется отчитываться. Может, картинка сказочная, но я действительно думаю, что у каждого человека есть какой-то талант, который надо реализовать. И талант может быть любой: кто-то пишет картины, кто-то стихи, кто-то музыку, а кто-то варит такое клубничное варенье, что остальные, попробовав, готовы умереть от зависти. Я считаю, что это тоже талант, и это тоже может приносить удовольствие.
Это в том случае, если человек живет продуктивно. А бывают люди, которые живут непродуктивно, и меня это всегда удивляет: как будто их на этот свет послали в наказание. Они живут и мучаются, и интересуются исключительно какими-то малоинтересными вещами. Например, сидят около подъезда на лавочках и осуждают каждую, которая прошла с кавалером. И ведь они про нее «всё знают», всю «правду подноготную». В общем, правда, все знают таких людей, которым ничего не интересно, вот действительно ничего.
Единственное, что может их заинтересовать, — это какие-нибудь сплетни про Аллу Пугачеву или еще про какую-нибудь «сестру». Они что-нибудь посмотрят по телевизору, и на этом всё. А чтобы им в голову пришло, например, цветочки в подъезде на подоконнике поставить для красоты, — об этом я вообще молчу. Зато радостно кого-нибудь осудят: кому больше всех надо, того и обсуждают. И они непрерывно только и делают, что в подъезде подметают. Я таких людей знаю.
Это, знаете, вторая полярность этого возраста. Если одна полярность — продуктивность, то вторая полярность — застой. Я таких людей так и воспринимаю: тут написано «застой», а я их воспринимаю как ригидных, каких-то неподвижных внутри, закостеневших. Они как будто застыли в отсутствии интереса, в отсутствии желания что-то сделать.
Больше всего меня такие люди удивляют тем, что они никогда не делают ничего красивого. Правда, ничего красивого не делают никогда. Не то чтобы они что-нибудь связали или нарисовали — они даже еду вкусную не делают. Все знают таких людей: прикупают что-то, да, бывают такие. У них даже еда невкусная. Я вообще не понимаю, как так жить можно.
Удовольствие от жизни, настоящее удовольствие, появляется в том случае, если человек живет продуктивно.
