Плавно переходим к теме сегодняшней лекции. Сегодня я собиралась рассказывать про Кукеревина. Я взяла книжку и принялась ее вдумчиво читать, чтобы потом вам про это рассказывать. Эту книжку я в предыдущий раз брала в руки очень давно и, честно говоря, не сохранила о содержимом никаких воспоминаний. И в очередной раз убедилась: он был настоящим психологом. Поэтому написанные им тексты — это, по сути, тексты дискуссий с единомышленниками, довольно слабо рассчитанные на студентов. Там очень много подробностей теоретика, методологического характера, много описаний экспериментов. Поэтому мне, вместо того чтобы пересказывать эксперименты, придется, как обычно, изложить мою точку зрения по этому вопросу. Хотя про эксперименты тоже можно будет рассказать.
Что мы все знаем о Кукеревине? Мы знаем, что он создатель гештальтерапии, хотя слово «гештальты» придумал не он, и что есть его теория поля. О чем на самом деле речь? В тех дискуссиях, которые он вел в своих трудах, он говорит о том, что человеческая психика не является суммой частей. Он говорит, что одно и то же психическое явление может быть включено в разные психические процессы и может выполнять разную роль в человеческой деятельности. То есть он был провозвестником идеи динамических систем психики. Он не говорил словами «динамические системы» — это стали говорить уже после него, — но говорил о динамически организованных структурах психики и о том, что разные психические явления могут занимать разное место и выполнять разные функции.
Это чистая правда: одно и то же действие может иметь совершенно разный характер у разных людей. Он, например, приводит пример с девушкой-машинисткой, которая печатает на машинке. Если мы наблюдаем за работой неопытной машинистки, нам кажется, что основное содержание ее деятельности — поиск букв на клавиатуре. Она нашла букву, стукнула по ней, буква отпечаталась. А когда мы смотрим на опытную машинистку, мы предполагаем, что она просто ищет букву очень быстро. Но это не так. Опытная машинистка не ищет буквы быстро — она вообще их не ищет. Она знает расположение букв на клавиатуре. И содержанием ее деятельности является совсем другое: написание текста. А поиск букв — это уже низкий исполнительный механизм, низколежащий в структуре ее деятельности.
Это важное наблюдение, с которым мы в практике сталкиваемся постоянно: одно и то же явление у разных людей или в разных ситуациях может находиться в разных местах в структуре деятельности. Это совершенно понятно.
Кроме того, он очень интересно говорит о потребностях и о том, как потребности влияют на деятельность. Он говорит, что потребности, обеспечивающие протекание какой-то деятельности, всегда чрезвычайно разнообразны, и то, что именно будет происходить в данный момент, является результатом одновременного действия различных потребностей. Какое именно действие будет произведено, зависит от напряжения потребностей и от ситуации поля. Когда он говорит о поле, он имеет в виду всю полноту ситуации жизни.
Когда он говорит, что в поле имеются некоторые побудительности, это означает, что в поле есть объекты, которые соответствуют каким-то напряженным потребностям человека. Исчезновение побудительной силы объекта связано с удовлетворением потребности, которая направлена на этот объект. То есть когда нам говорят об энергии поля, о притягательности каких-то объектов поля, не имеется в виду, что физическая среда вокруг нас в реальности обладает какой-то притягивающей нас энергией. Речь о том, что среда и объекты среды соотносятся с нашими потребностями. Именно наши потребности награждают объекты среды энергией и притягательной силой. И удовлетворение потребности лишает эти объекты притягательной силы.
Например, когда я работала в реабилитационном центре и возила наркоманов далеко на группу анонимных наркоманов, в машине каждый раз, когда мимо нас мелькала аптека, воцарялось оживление. Люди видели аптеки даже тогда, когда вывеска была вот такого размера, и видели их с большого расстояния. А я сама однажды была потрясена тем, как в маршрутке мужик говорит водителю: «Останови на рюмочной». Он останавливает. А я вижу огромный магазин с метровыми буквами «обои». А потом вижу за магазином, вдали, маленькую сараюшечку с мелкой надписью «рюмочная», кругленько, примерно такого размера. То есть кто что знает про эту остановку? Кто про обои, а кто про рюмочную. Кому что дорого. Мы награждаем объекты поля энергией собственных потребностей — именно так в поле возникает напряжение.
И когда на группах говорят: «В поле этого сегодня много», «поле сегодня нам это предлагает», это не про то, что здесь сегодня вокруг нас много чего-то выросло, какие-то грибы. Это о том, что есть напряженная потребность в группе в целом или у участников. Именно поэтому говорят о напряженности поля. И тогда кажется, что поле нам все время предлагает.
Бывает, в один день приходят три клиента, и все три говорят об одном и том же. И супервизор говорит: «Поле такое». Это, граждане, не про поле. Это про какие-то мои напряженные потребности или про напряжение в социальной ситуации, в которой мы все находимся. Мы живем в ситуации, где есть напряжение, и мы не можем на это не отзываться. И естественно, когда ситуация достаточно напряжена, у людей, которые пришли ко мне сегодня, у них самих есть напряжение в этом месте.
Дальше: если у меня в этом же месте есть напряжение, я, конечно, буду на это откликаться. А если люди пришли ко мне с этим, а у меня в этом месте напряжения нет, я не могу откликнуться этим. Мы общественные животные. Мы рассказываем, глядя друг на друга. Когда мы начинаем говорить, мы ловим обратную связь, ловим ответы, реагируем на выражение лица, реагируем на слова. И мы поддерживаем в своем рассказе то, на что получаем реакцию.
Был дивный эксперимент: какие-то злые исследователи подучили студентов во время лекции не смотреть на профессора, а смотреть в стол. Профессор, который ничего об этом не знал, пришел, начал говорить, а кругом народ сидит, смотрит в стол, рисует какие-то каракули. И довольно быстро профессор стал запинаться, останавливаться и свернул лекцию. Потому что получать обратную связь и поддержку происходящего — важно.
Со мной этот номер однажды проделал мой главный врач. Была организована аттестация, которую мы до этого никогда не проходили. На аттестацию надо было принести какие-то бумажки и что-то рассказывать про свою деятельность. Я начинаю ему что-то рассказывать, а он садится и начинает смотреть на ботинки. Я в тот момент еще не читала историю про студентов и профессора, но довольно быстро переключилась: там сидела комиссия, и я стала рассказывать уже комиссии. Но этот момент помню очень отчетливо. Когда пропадает обратная связь, когда пропадает поддержка, разговаривать становится невозможно, если мы сидим лицом к лицу.
Поэтому если у меня три клиента подряд говорят об одном и том же, это не только о них, но и обо мне. Это не «поле», а напряженность моей потребности и встреча моей потребности с потребностью клиента. Мне кажется, сегодня было бы проще, если бы вы задавали вопросы, потому что я размышляю, пересказывать ли вам эксперименты: надо ли оно вам.
Дальше прозвучал вопрос про идею квази-потребности: вроде понятно, но остается ощущение надуманности и искусственности. Я отвечаю: про квази-потребности он говорит в полемическом задоре по поводу понимания воли. Что такое воля и каковы ее проявления? Воля понимается как формирование намерения к действию и затем реализация этого действия. Намерение — это сознательно принятое решение. И дальше он говорит, что намерение, как сознательно принятое решение, затем ведет себя как истинная потребность: оно реализуется в действиях, используя разные способы реализации.
Он отдельно говорит, что одна и та же потребность может быть реализована очень по-разному. Поэтому когда говорят о намерении как о сознательном построении подробного плана, это не совсем верно. Сознательно построенный подробный план действий чаще всего не бывает реализован, потому что сталкивается с препятствиями в среде.
Пример: у меня был юноша, который искал работу и ходил на собеседования. Он звонил, договаривался, что придет завтра в 15 часов и будет разговаривать с Натальей Ивановной. Дальше он представлял себе Наталью Ивановну, представлял офис, представлял очень подробно разговор, который там состоится. Приходит он на следующий день в 10:03, говорит: «Здравствуйте, мне к Наталье Ивановне». А ему отвечают: «Вы знаете, она на совещании, с вами будет говорить Петр Васильевич». И его подробное намерение полностью разрушается, потому что это кино, которое он уже по сценарию написал и снял, рушится. Он заходит, там сидит Петр Васильевич, и он дальше ничего сказать не в силах, потому что ситуация выглядит совершенно не так, как он себе придумал.
Другое дело, если намерение имеет другой вид: если оно построено вокруг цели. У Левина это пример «отправить письмо». Тогда я могу бросить письмо в почтовый ящик, могу отдать кому-то, чтобы он бросил его, могу по дороге на работу зайти и бросить письмо прямо сейчас и так далее. Когда намерение сформировано вокруг цели, оно более исполнимо, чем когда это подробный пошаговый план действий. И поскольку намерение точно так же мотивирует деятельность, как и настоящая потребность, он и назвал намерение квазипотребностью. Истинные потребности не очень осознаны, не лежат на поверхности, но позволяют формировать цели и достигать их. И в этом смысле намерения устроены похоже: они тоже позволяют ставить цели и достигать целей. Поэтому намерение он назвал квазипотребностью — намерение как сознательное решение.
Дальше уточнение: если есть задача, которую я хочу решать, я подключаю ресурсы организма; но задача может выглядеть надуманно, например «хочу выучить китайский язык». Биологической потребности вроде нет, но энергия нужна. И тогда возникает ощущение, что намерение искусственное, но его все равно нужно «обеспечить энергически».
Я отвечаю: нет, ничего подобного. Левин не называет потребностями исключительно инстинктивные вещи. Про инстинктивные вещи он говорит очень немного. Когда мы говорим о потребностях, он говорит о потребностях в широком смысле. И когда я его читаю, я очень вспоминаю то, что рассказывала вам про Леонтьева и про иерархию потребностей. У Левина это выглядит очень похоже, там серьезные параллели. Я думаю, что Леонтьев внимательно Левина читал.
Мы понимаем: есть биологические потребности, есть потребности более высокого уровня, есть потребности в результате достижения. Это классы потребностей. И внутри этих классов есть более конкретные потребности. Достижение чего? Когда я рассказывала про Леонтьева, я говорила, что личность — это иерархия мотивов. Мотив — это опредмеченная потребность, потребность в чем-то. Личность состоит из отличий от личности другого человека: она выстроена вокруг иерархии мотивов, вокруг иерархии потребностей. В чем я нуждаюсь? Что мне кажется важным? Что придает смысл моей жизни? И вот эти придающие смысл объекты заряжены энергией. Это то, что внутри меня важно.
Дальше прозвучал вопрос: «А они в поле?» Я отвечаю: да ни хрена они не в поле. Почему они в поле? В поле — объекты потребности. Внутри меня есть их отражения, внутри меня есть их образы. И именно эти образы заряжены для меня смыслом и энергией. Поле, на мой взгляд, бесчеловечно. Все человеческое, что в нем для меня есть, — это то, что я туда проецирую. Вся энергия, которая есть в поле, — это проекция моей собственной энергии туда. Это я заряжаю поле собственными потребностями. Это я нахожу в поле объекты, которые соответствуют моим заряженным потребностям.
Поэтому если тебе хочется выучить китайский язык, значит, зачем-то это надо, в этом есть смысл. Если смысл актуальный, тогда потребность насыщена энергией. А если это «было бы хорошо выучить китайский, а потом как-нибудь на вечеринке блеснуть», то это, наверное, слабо заряжает. Хотя если больше нечем блестеть, то тоже вопрос.
Дальше важное уточнение: кажется, что потребность физиологична, а «высшая потребность» звучит иначе. Для человека потребность истинная, когда есть ощущение внутри, когда она организмична: не только головой хочу, а всем организмом. Тогда слово «энергия» воспринимается как про телесные ощущения. А есть другие потребности, которые интроицированы: я думаю, что я этого хочу, но если я не ощущаю это организмично, то, скорее всего, это не потребность, а что-то другое, не мое.
Я отвечаю: ты прав. Я вообще думала, что все наши потребности имеют человеческий, то есть интроективный характер. Потому что еще Маркс писал, что голод, утоляемый ножом и вилкой, радикально отличается от голода, утоляемого мясом, зубами и когтями. Поэтому любые наши потребности — это очеловеченные потребности, потребности, которые стали нашими.
Мы при этом устроены по-разному, и потребности, которые у нас есть и которые мы реализуем в своей деятельности, тоже разные и переживаются по-разному. Вот, например, у меня есть дочь: она может в нескольких квартирах несколько дней подряд «плакаться», сидеть, по дороге делать всякое — это ее повестка. Она зайдет в дочернюю комнату, они разговаривают, она продолжает это разбирать, и в итоге квартира у нее преображается. Она уже профессиональная. Причем она не очень это осознает, но она так устроена.
А для меня каждый раз нужно принять серьезное волевое решение, чтобы приступить к уборке. Единственный раз в моей жизни я убирала без этих волевых решений — этим летом перед отъездом из Донецка, на пике тревоги. Я последние три недели непрерывно убирала в квартире: не могла сидеть на месте, все время убирала. Я понимаю это как попытку придать больше упорядоченности миру, который эту упорядоченность утратил. Предсказуемость упала совсем: на работу я ехала мимо стрельбы. Я приезжаю до определенного места маршрута, а там стоят гайцы с полосатыми палочками, всех останавливают, заворачивают налево, водитель спрашивает, что случилось, а я говорю: там перестрелка. Это сильно подрывает упорядоченность мира, его предсказуемость. И тогда я, как я это понимаю, восстанавливала упорядоченность вселенной посредством уборки: я наводила порядок, и порядка в моем мире становилось больше.
И вот если это не моя потребность, тогда появляется отчетливое сопротивление. Есть люди, которые долго собираются начать мыть посуду. Я помню про себя такое: я проделывала над собой специальную работу. Потому что я знаю, что надо идти мыть посуду, но у меня прямо ноги ватные, и невозможно пойти мыть посуду. Я буду делать что угодно другое, лишь бы не мыть посуду, и буду это делать. Я решила, что это похоже не столько на попадание в травму, сколько на борьбу между «надо» и «не хочу». И тогда «надо» — это не потребность, а отдельно существующий интроект, который не является моим: чей-то интроект, который не был мною присвоен.
Я про это рассказывала: я решила, что больше не буду мыть посуду никогда. Не буду это делать. Она будет стоять вечно. Это было после того, как я уже третий раз налила себе чай, потому что собиралась помыть посуду «после чая». И в третий раз я поняла, что, видимо, с этим надо что-то делать. Я решила: не мыть посуду никогда. После чего я легко встала с места. А до этого у меня и ноги были ватные, и в голове было «окружение», и в организме — тошнотворство. А тут я легко встала. И поскольку я не буду больше мыть посуду никогда, и она может стоять, я пошла ее упорядочивать.
Там была груда посуды: сверху кастрюля, такая стальная кастрюля с медным дном, которая весит как сто килограмм. Сбоку лежала сковородка, не менее тяжелая. А под низом лежали стаканы. Мне было жалко стаканы. И вот пока я упорядочивала это хозяйство, я все сложила: тарелочки с тарелочками, чашки и стаканы — вот так, отдельно ложки, вилки и ножи. У меня освободилась вторая раковина, в которой уже можно было мыть. Я все равно руки уже испачкала, поэтому стало возможно помыть кастрюлю и сковородку — чтобы никакой негодяй не переложил бы это обратно на мою посуду. А после того, как я помыла сковородку и кастрюлю, стало возможно помыть все остальное.
Главное, что я все время себе напоминала: я могу в любой момент остановиться. Это про присоединение к сопротивлению. Этот прием так и называется: присоединение к сопротивлению. Если я присоединяюсь к сопротивлению, сила сопротивления автоматически уменьшается. Потому что до тех пор, пока я сопротивляюсь, я все время сопротивление поддерживаю, вкладываю в него все больше и больше энергии. Я не сдаюсь: я по-прежнему «должна» помыть посуду. И чем сильнее я должна, тем сильнее сила сопротивления. Присоединившись к сопротивлению, я сильно снижаю его напряженность.
Я ответила на вопрос про потребности? Как вам? Я услышала, что в любом случае все наши потребности интроицированы, и я с вами полностью согласна. Мне про это пока недостаточно задумываться, мне еще картинку хочется, как метафору, про «сечение внимания».
Мы встречаемся с тем, что нам нужно: мы выбираем из бесконечных возможностей среды то, что нам в этом важно. Смотрите, как это устроено. Женщина, которая была замужем за алкоголиком один раз, потом второй раз, потом третий раз, утверждает, что мужчин-неалкоголиков в природе нет, потому что ей как заколдованно попадаются только алкоголики. Более того, они часто бывают скрытые, эти алкоголики, потому что она провела специальное расследование.
Вот мужчина, за которого она собиралась замуж, долго ее уговаривал, четыре года. Он с ней работал, и она видела, что он не пьет. Она узнавала у его родственников и знакомых, не закодирован ли он, не пил ли раньше. Выяснилось, что он «чист». Она вышла за него замуж. Прошло полтора года, и она звонит мне и жалуется, что он спивается. Я начинаю спрашивать, что означают слова «спивается». Он каждый день приходит домой пьяный? Нет. Но 15 февраля, звонит она мне в июле, 15 февраля он пришел домой пьяный, потому что у начальника был день рождения. А он ей клялся и божился, что пить не будет.
Я уточняю: его привезли и выгрузили как дрова? Он приполз домой на четвереньках и бился головой об дверь, не в силах открыть? Когда вы открыли дверь, он ввалился в квартиру, и дальше все пришлось мыть и убирать? Она говорит: нет. Он пришел сам, сам открыл дверь, стоял на ногах, но от него был запах. А сейчас июль, и он за последние три недели уже четыре раза приходил домой с бутылкой пива. Причем на последней неделе после скандала он два дня подряд приходил домой с бутылкой пива.
Тогда это о чем, если про поле? У нее как будто есть какая-то потребность, и она не умеет обращаться с непьющими мужчинами. Она умеет обращаться с алкоголиком, которому надо запрещать, за которым надо следить, у которого надо отнимать деньги, которому надо устраивать скандал. С непьющими она не умеет. И для нее то, что он 15 февраля выпил на работе, — это начало процесса спивания. И любое событие, которое можно расценить как начало алкоголизма, она тщательно отслеживает. Она выбирает именно это, подтверждает свою идею, подтверждает свою картину мира.
И да, он начнет пить довольно скоро, если она будет продолжать в том же духе, потому что с первым мужем было именно это. Она и первый раз выходила замуж за мужика, который не пил. Но у нее очень сильно пил отец: гонял их с матерью топором, бил их обеих, они прятались у соседей. Когда у него были запои, был момент, когда они сидели в подвале несколько дней, потому что он их запер там. Их потом соседи спасли через несколько дней. Хорошо, что в подвале были какие-то консервы.
И наши ожидания — это часть нашей картины мира, в которой мы живем. Картина мира включает и наше представление о том, что нам нужно. Вот ей, например, нужно было не непьющего мужа, а мужа-алкоголика, потому что именно с ним она умеет обращаться, получает эмоции, правильно вписывается в роль. И тогда ее истинная потребность — не найти абсолютно непьющего мужчину, а жить с алкоголиком, потому что тогда она правильно отрабатывает свое жизненное назначение.
