Если идти от самых истоков, то гештальтерапия относится к гуманистическим видам психотерапии. Гуманистические — значит ориентированные на человека. В отличие от некоторых других направлений, где есть ориентация на результат, на задачу, и где иногда сам человек как будто минуется, здесь в центре именно человек. Есть подходы, где происходит непосредственное обращение к бессознательному: гипноз, психоанализ, какие-то психотехнологические способы избавления человека от мучений, страданий, душевной боли. В гештальтерапии мы обращаемся к сознанию человека. И это практика осознавания. На наших учебных группах мы обучаемся именно этой практике — практике осознавания. Это осознавание помогает нам обретать целостность. А слово «целостность» очень близко к слову «исцеление». Обретение целостности — это фактически путь исцеления, а само исцеление является некоторым побочным эффектом.
Эту целостность человек обретает в себе как себя, в своей полноте, в отношениях с другими людьми, в диалоге с другим человеком. Человек не может найти себя в отношениях с животными, с прекрасной природой, как бы она ни была прекрасна. Чтобы найти себя как человека, определить себя, отразиться в чьих-то глазах, нужны глаза напротив — с вниманием, с заинтересованностью. А как только возникает такая заинтересованность, тут же формируются отношения. Гештальтерапия направлена на осознавание себя, на обнаружение себя в отношениях с другим человеком, на осознавание того, кто я в этих отношениях и чего я хочу.
Когда возникают отношения, тут же появляются вполне естественные вопросы: кто за что отвечает в этих отношениях? И если мы говорим о терапевтических отношениях, то за что ответственен гештальтерапевт? Прежде всего — за свое осознавание в происходящем. Терапевт отвечает за себя и свое осознавание. Отсюда вытекает и безопасность. Безопасность как бы разливается в среду. Если гештальтерапевт осознает свои чувства и то, что с ним происходит, если это безопасно для него, следовательно, это будет безопасно и для клиента, и для всего процесса. Если терапевт осознает свои чувства и то, что с ним происходит, это влияет на безопасность, и в этом смысле терапевт отвечает за безопасность терапевтического процесса.
Отвечает ли терапевт за чувства клиента? Нет. Это чувства клиента. Конечно, можно начать рассуждать тоньше: если терапевт что-то вызывает, если он не отслеживает свои чувства, если у него начинаются проекции, если он что-то вытесняет и не осознает этого, тогда он уже влияет на процесс небезопасно. Но если представить себе гештальтерапию как терапию контакта, как встречу двух людей, то этика и безопасность построения отношений состоят в том, чтобы оставаться на своей территории. Оставаться на своей территории — значит осознавать себя здесь и сейчас, со всеми своими чувствами, состояниями, настроениями, мыслями, намерениями, потребностями. Именно своими. Не обязывать себя догадываться, что чувствует другой человек, чего он хочет, а помогать ему самому это открывать, распознавать и осознавать.
Оставаясь на своей территории и приближаясь к границе контакта, я говорю о себе, чувствую себя, осознаю свои чувства, предъявляю их — и таким образом уже выхожу на границу контакта и открываюсь другому человеку. Потому что все это происходит со мной в отношении с ним. Если я говорю о том, какие у меня сейчас рождаются чувства, я как будто открываю двери своего дома и приглашаю туда заглянуть. И я очень приближаюсь к другому человеку.
Конечно, мы можем совершать то, что называется терапевтическими интервенциями, которые внешне выглядят как проекции. Например: «Мне кажется», «я предполагаю», «у меня есть такая фантазия, что ты сейчас на меня злишься». Мы делаем такие интервенции именно с целью помочь другому человеку распознать свои чувства. Мы можем ориентироваться на феномены: человек сцепил зубы, сжал кулаки, весь побагровел, а на вопрос «что с тобой?» отвечает: «Ничего» или «не скажу». И тогда можно сказать: «Я предполагаю, что ты злишься», — помогая актуализировать эмоцию, которая уже заставляет тело что-то делать с телом. Это и будет терапевтическая интервенция.
Что уже с этим будет делать другой человек, я не знаю. Но если я отдаю себе отчет в том, что это моя проекция, я тут же готова взять свои слова обратно, если это категорически отрицается или вызывает сильную реакцию. Мне, конечно, страшно, я жить хочу, поэтому я буду говорить: «Мне так кажется, я не настаиваю, тебе лучше знать». То есть я всегда отдаю ответственность клиенту за его чувства. Я могу предполагать, и тут же могу сказать, что могу ошибаться. Конечно, я могу ошибаться, но мне так кажется. Или я могу предложить: «Хочешь, я помогу тебе разобраться в твоих чувствах, просто перечислю, на что это похоже?» То есть я максимально остаюсь на своей территории и не перехожу за эту священную границу. Я никому ничего не навязываю, никуда никого не тащу. Мои проекции могут быть в виде терапевтических интервенций, которые я как протуберанец выбросила и могу тут же вернуть себе. Я готова признать, что это не так, или попросить прощения, если чем-то обидела.
У меня нет задачи перетащить клиента куда-то, даже если ему туда хочется, даже если он говорит: «Я хочу». Я ничего не буду делать во спасение своей кармы, чтобы потом не отвечать за жизнь другого человека. Потому что если я знаю меру своей ответственности, тогда я и построю безопасный терапевтический процесс. Если я не увещеваю, не уговариваю, не соблазняю, не помогаю истово, почти насильственно сделать человека счастливым, то я соблюдаю технику безопасности и экологичность процесса, при которых не буду отвечать за жизнь другого человека.
В этом и состоит наш с Сашей призыв не давать советов, с чего все и начинается. На самом деле люди вокруг переполнены добротой и добрыми намерениями, которыми, как известно, вымощена дорога известно куда. Но от этого наша потребность быть добрыми никуда не исчезает. А кроме как давать советы, мы часто ничего другого и не умеем, когда хотим проявить свою доброту. Здесь же мы учимся проявлять свои благие намерения немного по-другому. Как можно помочь другому человеку? Можно помочь тем, что так организовать процесс, в котором он будет сам совершать свои открытия. Не вкладывать ему эти открытия в голову. А это уже область искусства.
Когда мы говорим о безопасности, это четкое осознание того, за что я отвечаю, и того, за что я не могу отвечать и не имею права. Мне важно избегать того, чтобы отвечать за жизнь другого человека, за его чувства, за то, что он потом будет делать с той энергией, которая родилась у нас в сессии. Если я как терапевт работаю с собой, если я — инструмент собственной практики, если у меня есть мой жизненный опыт, то в случае, когда я вижу некую опасность впереди, я могу предупредить. Если я вижу идеи, которые могут быть небезопасны для клиента, я могу об этом сказать. Но при этом делать это максимально аккуратно, чтобы человек получил информацию без предвзятых мнений и дальше сам с ней обходился, как хотел.
У меня нет задачи увеличить количество добра в мире, уменьшить количество зла — никаких таких высоких идей я в себе не ношу. Моя задача — поделиться способностью, которой я обладаю сейчас. Я могу обнаруживать себя здесь и сейчас, с моими чувствами, какими бы они ни были, и с моими потребностями, какими бы они ни были, и уметь это предъявить другому человеку.
Про безопасность у меня было в своей практике много переживаний, потому что первые разы очень волнительны. И в этом действительно есть ответственность. Например, мы с вами делали упражнение «Если бы ты был или была моим психотерапевтом», и вы получили здесь очень интересные послания. Эти послания, пожалуйста, не забудьте, потому что, скорее всего, именно за этим к вам будут приходить ваши клиенты.
Интимная тема женско-мужских отношений в терапии — это вообще краеугольный камень. И тут у каждого своя судьба прохождения этого. Я уже несколько раз упоминала про шизофрению. У меня всегда считалось, что это психиатрический диагноз. Да, его лечат медикаментозно, обязательно. Но при этом есть периоды ремиссии, когда человек, неважно, какой у него диагноз, способен находиться в контакте. Как только человек находится в состоянии восприятия реальности, когда у него есть зоны контакта, в этих зонах можно быть в терапевтических отношениях.
Мы с вами рисовали схему, что в психотическом процессе происходит вытеснение реальности как факта и замещение этой реальности мифом о ней, бредом, галлюцинацией. Но если у человека есть реальные зоны контактирования, то в них возможны терапевтические отношения. При этом они, конечно, очень своеобразны. Зона безопасности здесь начинается и никогда не заканчивается. Если вернуться к циклу контакта, где есть преконтакт, где происходит только просматривание потребностей, окружения, контекста жизни и обнаружение фигур, то именно в этой зоне преконтакта обычно и происходят взаимоотношения с людьми с такими серьезными диагнозами, с людьми в сильных кризисах.
Такая работа возможна тогда, когда человек способен к контакту. Когда возникают приступы, рецидивы, психотерапия уже не нужна. Но когда человек находится вне бреда, выходит из него, у него появляется способность к критике, способность смотреть на себя со стороны, выходить из этого потока, тогда работа возможна. Но я, например, делаю это только в сотрудничестве с психиатром, обязательно. У меня есть ряд условий. Я никого к такому самосохранению не призываю, наоборот, я говорю: не входите в эти отношения. Это на самом деле не наша стезя. Это терапия контакта. Здесь человек хочет саморазвития, хочет освобождения от собственных оков в психологическом смысле. И гештальт прекрасно работает именно в неклинических ситуациях.
Любой человек может получить очень много от занятий гештальтом. Приходить на сессии даже не обязательно с психологическими проблемами, а просто с какими-то жизненными вопросами. И мы смотрим на людей не как на пациентов, не как на больных. Это просто другой человек. Есть я и ты.
Если говорить о фазах сессии и вариантах проживания этих фаз, то нам важно вернуться к циклу контакта. Вспомнить четыре основные фазы цикла опыта и эту синусоиду, где энергия поднимается до максимальной точки, соответствующей максимальному контакту, а потом падает в постконтакте. По этой кривой происходит любой цикл опыта. Потому что гештальт-сессия — это тоже опыт, который имеет свое начало и свой конец. И она может начинаться в преконтакте, а завершаться в какой-то из следующих фаз. Или даже снова в преконтакте, или продвигаться куда-то дальше.
Как правило, одна сессия редко проходит полный цикл опыта так, чтобы было ощущение завершенности, удовлетворения от того, что мы определили потребность, нашли ресурсы для ее воплощения, совершили реализацию этой потребности и пережили опыт ассимиляции, осознавания. В одной гештальт-сессии это бывает крайне редко. Поэтому чувство незавершенности будет вас преследовать по жизни. И очень важно позволять другому человеку уходить из сессии в том состоянии, в котором он оказался.
Но здесь есть важные моменты. Показательной была вчерашняя сессия. Конечно, у нас есть границы — временные и финансовые. Наш контракт состоит в том, что каждый гештальтерапевт каким-то образом оценивает время своей работы. Мы договариваемся о том, что я нахожусь рядом с тобой в течение определенного времени, и это время стоит определенную сумму. С этого момента начинается оформление наших терапевтических отношений. И здесь важно придерживаться некоторого правила: не завершать раньше, чем закончился этот час. Обычно профессиональная терапевтическая сессия длится час. Есть стоимость часа у каждого человека.
Даже если кажется, что все уже произошло: человек пришел с проблемой, проблему исчерпали, все понятно, все уложилось, а осталось еще двадцать минут или десять, — все равно важно не завершать раньше времени. Не испугаться того, что «а что же теперь делать, если мы уже завершили?» Всегда можно найти, как пожить, как побыть вместе, когда проблемы уже нет, когда она завершилась, но время еще есть, и мы можем оставаться вместе.
С другой стороны, важно не пересидеть назначенное время. Если времени не хватило, тогда важно договориться, составить новый временной контракт: можем ли мы взять дополнительное время для каких-то важных завершений, и, соответственно, время — это деньги. Делать это нужно в согласии и договоренности с клиентом. Такое бывает. Иногда сам клиент просит: «Пожалуйста, мне очень важно еще кое-что тебе рассказать, этого времени так мало, давай еще полчаса, я тебе заплачу». Такое действительно бывает.
И я не всегда охотно сразу бросаюсь соответствовать. Я смотрю, что за этим стоит и действительно ли это нужно. Во многом я все-таки позволяю себе определять, что безопасно для клиента. Часто бывает, что за этим стоит жадность: человеку свойственно все время упрашивать, что-то догонять. Это может быть потребность в конфлюенции, когда человек не может уйти, сливается и таким образом пытается еще продлить это время, даже готов за него платить. Я на такие вещи обращаю внимание и, как правило, так быстро не соглашаюсь. Но такое бывает.
Есть и третий вариант, который не любит ни один гештальтерапевт: когда прошел час или назначенное время, и именно в последнюю минуту клиент вдруг начинает рыдать. До этого все было вроде спокойно, энергии нет, все вяленько, туда-сюда, и вдруг в последнюю минуту его прорывает. Конечно, тут тоже надо смотреть, что происходит и что с этим делать. Например, во вчерашней сессии я вмешалась именно потому, что это был вопрос безопасности. Я видела, что терапевт спешит завершить сессию, и все его внимание приковано ко времени, а не к другому человеку. Он так потерял себя, что потерял и клиента. А потеряв себя, ты тут же теряешь другого человека. И все, что остается, — цепляться за время.
На самом деле время тут ни при чем. Всегда можно добавить пять или десять минут — это очень много времени для того, чтобы прикоснуться к чему-то живому, что возникло даже в конце работы, и не заморачиваться о деньгах. У меня в этом смысле гибкое отношение. Да, я придерживаюсь границ, я к этому стремлюсь, но, как всякий идеал, это недостижимо. Поэтому время примерно сохраняется в виде часа. Меньше — обычно никогда, а больше бывает. На пять-десять минут я могу задержаться без каких-либо особых договоренностей и даже без того, чтобы отдельно это обсуждать с клиентом. Я решаю, когда закончить сессию. Это моя ответственность, относящаяся к безопасности. Сессию нельзя заканчивать на том, что человека вдруг расколбасило, а ты смотришь на него и говоришь: «Да, время закончилось, не знаю ничего, иди отсюда». Так нельзя. Это небезопасно. Возможно, в этот момент клиент переживает ровно те же самые вещи, которые и в жизни его поджидают.
Бывают и другие сложные ситуации, например когда клиент влюбляется в терапевта, приносит цветы, возникает искушение как-то на это ответить не из терапевтической позиции. Но если он заплатил деньги, если рамка сохраняется, то я как бы остаюсь терапевтом. Розы можно оставить, мне это приятно. Деньги он заплатил — и таким образом я осталась терапевтом. Да, было искушение, ах, боже мой, там что-то еще, но я деньги с него взяла и этим удержала рамку. Розы тоже долго стояли, а что, с розами его отправлять? При этом я дала ему поддержку как мужчине, пожелала счастья в личной жизни и сказала: это не я, точно, но у тебя будет все хорошо.
Бывает и так, что в последнюю минуту человек начинает рыдать и продолжает рыдать еще двадцать минут, не успокаивается. Как тогда заканчивать? Я сама такое делала. Если я действительно могу уделить внимание, то есть вариант договориться и продлить время, если клиент готов его оплачивать. Если я не могу уделить внимание, я так и говорю: знаешь, мне сейчас очень больно и трудно тебя отпускать, но, к сожалению, только это сейчас и возможно. Но ведь жизнь не заканчивается, будет завтра, и мы с тобой обязательно увидимся в назначенное время. Эти слова очень просты и очень значимы. Более того, иногда клиент слышит их впервые: что вообще-то его маленькая трагедия действительно маленькая, и жизнь на этом не прекращается, она продолжается.
Вот эти простые слова — жизнь продолжается, у нас будет еще встреча, я тебя жду — очень действуют. Конечно, все зависит от обстоятельств, я просто называю возможные версии. Но я обязательно обращаю внимание на последние феномены. Я не могу пропустить слезы клиента, его истерику, его состояние, когда его колбасит, и сделать вид, что все, время закончилось, иди колбасься где хочешь. Конечно, я обращаю на это внимание. Я даю свою поддержку тем, что говорю: я у тебя есть, у нас будет следующая встреча, я буду тебя ждать. Это как раз те слова, которые мне самой было бы очень важно услышать. Я могу признаться и в своих чувствах: мне тебя трудно отпускать, но мы увидимся. К сожалению, сейчас мы не можем продолжать по какой-то причине, но жизнь продолжается.
Когда я человека отпускаю и даю надежду на то, что мы встретимся, продолжим и пойдем дальше, я таким образом выражаю доверие. Доверие к тому, что с ним будет все в порядке. И очень важно мое собственное доверие к себе, мое доверие к жизни, к тому, что, что бы ни случилось, жизнь продолжается. Это успокаивает как акт доверия. Человек это принимает, потому что я его таким принимаю. Иногда я помогаю своим клиентам находить врача, если у человека параллельно идут какие-то соматические процессы. Иногда советую пойти в телесно-ориентированную группу. То есть можно советовать какие-то вещи, связанные с организацией жизни, более полноценной или поддерживающей наш процесс. Ничего страшного в этом нет.
Меня спросили: мне показалось, что ты старалась не отправлять людей после сессии, когда они в истерике и в сильном возбуждении. Есть ли в этом какая-то ответственность, когда человеку худо, когда его колбасит? На это я отвечаю так: есть я как живой человек с моими чувствами, и у меня нет схемы-инструкции. Иногда я вообще на них плевала. Я важна себе, я ориентируюсь на себя. И когда я вижу, что мне от этого больно, тревожно и тяжело, я, во-первых, в этом признаюсь, а во-вторых, забочусь о себе. Я не хочу переживать так, чтобы потом переставать иметь способность быть полноценно с другим человеком или со своими близкими. Я не хочу оставлять за собой шлейфы незавершенности. Я ищу все способы это завершить и для себя тоже.
Сейчас я вспомнила одну ситуацию. У меня была клиентка, которая ужасно любила помучиться именно в самом конце, чтобы я отпускала ее в таком состоянии и брала на себя ответственность за ее жизнь и за ее муки. Она делала это очень искусно. Каждый раз уходила вот такая вся. И я придумала для нее способ — почти как с маленьким ребенком. Самое любимое детское занятие — когда мама уходит и оставляет ребенка, измотать ей всю душу, чтобы мама потом чувствовала себя плохо, не могла забыть и вообще не жила бы своей жизнью, а думала бы только о ребенке. Это такая детская, инфантильная реакция: не выходить из конфлюенции, не вырастать, не отделяться.
И я придумала для этой клиентки такой способ. Во-первых, я ставила клиента сразу после нее, чтобы у нее даже не было пространства для таких попыток. Во-вторых, я готовила ей волшебные конфетки и волшебные яблочки — все, что у меня было съедобного. Я говорила: вот сейчас я тебе даю волшебное яблочко. Она вся в слезах, в аффекте, а это действует прекрасно. Я говорю: сейчас ты выйдешь, съешь это яблочко, и пока дойдешь до остановки, с тобой пройдет вот это, вот это и вот это. То есть я суггестировала, реально внушала. Это были такие случаи выраженной регрессии, которую человек предъявлял каждый раз. И я в ответ делала это без зазрения совести, нигде в книжке не вычитав. Это была моя личная творческая находка. И работало это прекрасно. Я уже всегда для нее что-нибудь запасала. Она уходила счастливая, в слезах, но счастливая.
Дальше возникает вопрос о рамках ответственности вообще. В гештальтерапии, поскольку мы говорим о терапии контакта, важны два человека, два живых человека. Это субъект-субъектные отношения, два субъекта. Когда ты применяешь техники, правила, инструкции, ты уже не субъект, ты просто продолжение инструкции. Когда ты гештальтерапевт, ты живешь здесь и сейчас, отбросив любые инструкции. Ты просто чувствуешь себя. И когда ты чувствуешь себя, ты можешь помочь другому человеку тоже почувствовать себя. Только так.
Контакт с собой, со своим телом, со своими чувствами — вот что важно. Именно тело и чувства нас оживляют, там энергия. В мысли энергии нет, хотя мысли тоже иногда оживляют. Но в терапевтическом процессе наша задача — находиться здесь и сейчас, а значит, чувствовать себя, жить в своем теле и осознавать свои душевные процессы. Таким образом ты будешь знать свою территорию. Это твоя территория: твое тело, твои чувства. И только из этой территории ты можешь выходить на границу контакта. У тебя есть твои границы, и они связаны с тем, что ты отвечаешь за свое состояние, свои чувства и за то, что ты делаешь, за свои действия.
Мы все время будем возвращаться к одному и тому же — к самим себе. Поэтому, когда мы говорим об ответственности, важно уяснить, за что мы отвечаем, а за что нет. За себя — но это не значит, что нужно механически обрывать сессию ровно в назначенное время, что бы там ни было. В цикле опыта, к которому мы снова вернулись, есть разные процессы, и у каждого свой любимый период. Кому-то нравится начинать. Кто-то бодро начинает, инфлирует, вдохновляет и так далее. Кому-то нравится подхватывать начатое, развивать, усовершенствовать. А кому-то нравится завершать, доводить до совершенства, вылизывать. И каждый будет находить свой вкус в разных фазах.
Но нам очень важно научиться в каждый период этого цикла ориентироваться, чувствовать, очень индивидуально принюхиваться, прислушиваться ко всему, что происходит. Искусство начинать, искусство продолжать, искусство завершать — это действительно искусство. Ему не учатся за пять минут или за одну сессию. Именно годы обучения посвящены тому, чтобы эту практику превратить в искусство. Потому что эта практика не является психотехнологией. В ней нет жесткой методологической основы, хотя ее можно описать. Но под ней есть вполне конкретная философия. И эта терапевтическая практика является такой жизненной, практичной и эффективной именно потому, что под ней есть некая очень здоровая философская основа.
