В истории человечества удовлетворение публике давали люди, которых называли философами. И не случайно на столике у Зигмунда Фрейда стоял портрет Гегеля. Видимо, это действительно неслучайно, потому что философская концепция Гегеля — одна из самых массивных, обширных, всеобъемлющих. И, по-видимому, Фрейду удалось создать столь же массивное направление психотерапии, как психоанализ, оказавший влияние и на культуру, и на науку, и на многие другие области человеческой деятельности. Любимым философом Карла Ясперса является Шопенгауэр, кто-то восхищается Лао-цзы, и так далее. То есть каждый психотерапевт на кого-то опирается. Более того, это не просто опора в смысле нахождения точки отсчета, это еще и трансляция некоторых идей данного философа в собственной практической деятельности. Поэтому имеет смысл поговорить о нескольких персоналиях в истории западной философии, которые оказали на психотерапию достаточно большое влияние.
Первым таким философом, конечно, является Платон. О Платоне мы с вами фактически говорили весь вчерашний день, когда обсуждали так называемую власть идей. Потому что ключевой вопрос вообще западной философии со времен Платона — это вопрос о том, что значит знать. Где вообще помещается знание и что с ним можно делать. Для Платона знать — это всегда узнавать. У него есть два мира: души живут в мире идей, а люди живут в мире вещей. Трагедия состоит в том, что, когда происходит переход души в человеческое тело, человек про эти идеи забывает. Сами идеи живут вечно, души живут вечно, души все знают, им все известно. Но, попадая в тело, они теряют это знание, и человек о нем забывает.
На этом, собственно, и основан жанр изложения мыслей, который придумал Платон, — сократический диалог. Сократ беседует со своими учениками и с теми, кто к нему приходит. Кстати, с точки зрения динамической супервизии это прекрасный аналог того, что Сократ вообще делал со своими собеседниками. Ситуация устроена достаточно просто: Сократ задает вопросы как бы этому телу, а собеседник ничего не знает. Он задает вопрос еще раз — собеседник опять растерян. Еще раз — и снова растерян. И Сократ старается, по сути, сделать так, чтобы его собеседники нашли ответы, которые они забыли. Ответ точно где-то внутри. То есть Сократ работает с забыванием. И его работа напоминает достаточно тяжелые роды.
Поэтому у Платона знать — это знать правду, которая где-то точно существует. Она существует в мире идей. И в этой теории, как ни странно, нет ничего нового. Новое уже есть, оно уже находится в мире идей. Единственное, что надо сделать, — это взять собеседника и заставить его вспомнить. Если переносить это на психотерапию, то и до сих пор существует достаточно много психотерапевтов-платоников, которые занимаются тем, что работают с забыванием. На это направлено целое направление тренинговой активности. Для чего нужен тренинг? Для того, чтобы вспомнить то, что забыто и находится в теле. Оно точно есть. Этим прекрасно занимается психоанализ: посидеть с человеком, быть для него отражающей поверхностью, отразить его сновидения и так далее — и он наверняка что-то вспомнит, возникнет катарсис.
Но самое печальное в позиции таких психотерапевтов-платоников состоит в том, что для них почти не существует ничего нового. Новое уже там. Оно где-то в детстве, в ранних детских травмах. Важно совершить это движение назад. И там не откроется что-то новое, а просто душа как бы займет свое подобающее место по отношению ко времени. В этом смысле здесь очень много директивности. Точно так же те, кто занимаются гипнозом, — это тоже в каком-то смысле психотерапевты-платоники. Они действуют буквально так, как в древнегреческой традиции поступали целители в асклепионах, в местах, посвященных богу Асклепию, богу целительства. Туда приходили, засыпали, а потом, просыпаясь, рассказывали, какие сны им приснились, а целители в этих храмах, прообразах современных лечебниц, толковали, что с ними происходило. То есть на время как бы соединяли душу и тело.
Но при власти идей, а эта часть философии очень сильно связана именно с властью идей, с властью Эйдоса, с властью души, исчезает всякая динамика. Исчезает новое: нового нет. А самое главное — исчезает время. Времени нет, потому что времени в теле не существует. Отсюда можно прекрасно пробыть три дня в состоянии регрессии и сделать вид, что три дня жизни — это ничего. Все равно где-то там что-то есть, и когда-нибудь я погружусь в сон или сделаю еще что-нибудь подобное, и, может быть, душа мне подскажет, что со мной происходило. В этом смысле идея власти идей над реальностью достаточно долго существовала и дальше в традиционной западной философии.
В Средние века она только дополнилась идеей Бога. Потому что, опять-таки, ничего нового уже нет. Самым важным институтом в те времена была церковь, основное знание было сосредоточено в Евангелии, в творениях отцов церкви, и знание означало прежде всего выучить эти книги, в которых содержится абсолютное знание. Есть и сегодня такие психотерапевты-схоласты. Это не обидное название, оно просто реально существует. Они понимают, что в том, что они выучили и знают, содержится абсолютное знание. И именно это абсолютное знание обеспечивает им безопасность, дает надежду на то, что их психотерапевтическая практика состоится.
Отличие средневековой религиозной философии состояло в том, что в ней появилась идея Бога и идея правды. Правда находится вне нас, она абсолютна, и ничего нового не существует. Более того, новое уже произошло. С точки зрения средневековой теологии, новое было тогда, когда распяли Христа на Голгофе. Это был пик всей истории человечества, после чего оно стало медленно, но верно катиться к закату. И западная философия во многом пыталась осмыслить этот уже произошедший пиковый период. Нового, опять-таки, не было. И все это было основано на достаточно сильном страхе. Когда приходится дискутировать с представителями других психотерапевтических направлений, часто возникает очень сильное озверение: как ты можешь покушаться на то, что уже дано как истина.
Дальше происходит очень важный поворот, связанный с Декартом. Вместо солидного, внешне гарантированного знания впервые появляется мыслящий субъект. Это знаменитое декартовское «мыслю, следовательно, существую». И тогда для Декарта единственным достойным предметом исследования становится субъект, то есть мыслящий человек. Мыслящий человек превращается в центр познания. До Декарта о субъекте в этом смысле вообще никто ничего не говорил. И когда существует примитивное представление о том, что Декарт просто разделил тело и душу и создал физический параллелизм, за что его все время критикуют, то это, скорее, упрощение, которое закрепили его ученики, потому что так было легче. На самом деле, введя метод сомнения, он поставил в центр процесса познания именно мыслящего субъекта, который что-то создает, что-то строит, а потом это проверяет.
Причем проверить может не только этот мыслящий субъект, но и те, кто находится рядом. Именно после Декарта стала появляться научная методология в полном размере, потому что людей уже можно чему-то учить, а знание можно воспроизводить и проверять. После Декарта стала появляться и научная психология: каждый может проверить то, что мы изучаем. При этом, будучи врачом, сторонником естественно-научной линии и так далее, он сохранил верность идее правды. В его философии идея истины сохранилась. Более того, философы, которые жили рядом с ним, например Фрэнсис Бэкон, утверждали: знание — это сила. Но, несмотря на то что они много времени посвящали опыту, как ни странно, опыт никогда не ставился вровень со знанием.
Это был период, когда открывалось очень многое, все экспериментировали, все что-то делали. Но опыт, как когда-то философия была служанкой богословия в Средние века, точно так же и в это достаточно демократическое время оказался во власти идей, во власти знания. Опыт был чем-то вторичным. Мы исследуем лягушку, препарируем ее, находим что-то — это опыт. Но смысл состоит не в том, чтобы изучать сущность опыта, а в том, чтобы получить в результате этого опыта определенное знание. Знание, которое потом будет давлеть над этим опытом. Позже это выразится в классической фразе Гегеля: если факты не подходят под мою теорию, тем хуже для фактов. Здесь власть знания проявляется во всей полноте.
Если говорить о психотерапевтических картезианцах, то это вполне реальные последователи Декарта. Они во всем сомневаются, занимаются исследованием мыслящего субъекта и рассматривают знание как нечто гораздо более важное, чем опыт. С моей точки зрения, такими прекрасными картезианцами являются практически все бихевиористы и все когнитивные психотерапевтические направления — когнитивисты, когнитивно-бихевиоральные терапевты. Это такие картезианцы, которые не считают Декарта своим отцом-основателем, но тем не менее в основе их направления стоит не Павлов и не психологический бихевиоризм как таковой, а скорее именно эти идеи.
К сожалению, это приводит к тому, что мы в утрированном варианте занимаемся некоторым стимулом, то есть адресацией определенного послания клиенту, и ожидаем некоторой реакции, чтобы выработать более лучший, более важный, более доступный и достойный навык. Но в этом смысле, как любит приводить Лена высказывание Ролло Мэя, весь человек — со своей свободой, ценностями, смыслами и так далее — помещается между стимулом и реакцией, а в этой системе психотерапевтического мышления он исчезает. При этом система удобная, потому что сохраняется некоторая устойчивость, связанная с тем, что власть остается у истины и права. Все можно измерить, все можно исчислить, всего можно достичь, можно набрать энное количество групп тренингового режима, бихевиорального варианта, и улучшить навыки у энного количества людей. Я думаю, что даже идеи нейролингвистического программирования в основе своей тоже содержат эти картезианские идеи.
Следующее важное изменение связано уже с появлением в истории философии Канта и с его знаменитой книгой «Критика чистого разума». Он решал тот же самый вопрос: что такое знать. И его точка зрения была весьма оригинальна. Мир мы, конечно, познаем, но у нас как будто на глазах надеты очки, такие линзы. Это интересная вещь, потому что во времена Канта, чуть раньше, возник микроскоп, и понятно, откуда вообще появилась эта метафора. Все, вроде Левенгука, рассматривали микроорганизмы через микроскоп и обнаружили массу полезных вещей. Вся медицина фактически обязана появлению микроскопа тем, что приобрела какие-то современные очертания. Но при этом мы не просто смотрим в микроскоп, а познаем окружающий мир исключительно пользуясь очками. То, что я знаю, — это только то, что мне дают эти очки. Если снять очки, я ничего не увижу; увижу только тогда, когда нахожусь в очках.
Отсюда эти линзы дают мне возможность увидеть только часть мира. И эту часть мира Кант назвал феноменом. Отсюда потом и пошла феноменология. Все остальное является непознаваемым. И все объективные категории, о которых раньше говорили, — пространство и время — на самом деле есть мое представление о них. То есть и пространство, и время являются субъективными. Отсюда с ними можно делать все, что я хочу: это субъективный способ восприятия. И здесь важно, что, раз существуют только феномены, мы не имеем никакого отношения к идее правды. Правды нам, к сожалению, не узнать. Таков печальный вывод из кантовской идеи о том, что мы познаем мир с помощью очков. Мир остается загадкой. Мир для нас так или иначе останется неясным. Эти самые ноумены мы никогда не постигнем. И единственное, к чему у меня есть доступ, — это то, что я вижу, осознаю, обоняю, вообще то, что попадает в мое восприятие через эти самые линзы. А вижу я феномены.
Это печальное открытие — что правды нет — привело к тому, что Кант все-таки попытался как-то обойти эту проблему. Сказав, что мир непознаваем и правды нет, он в последние годы жизни все же решил, что мир познаваем, если подойти к нему как к красивой форме, то есть с эстетической точки зрения. А потом добавил, что и мистический опыт тоже может приблизить нас к некоторому познаванию мира. Но основной пафос Канта состоял в том, что с идеей правды приходится расстаться.
Окончательно же с идеей истины и правды расстался уже Эдмунд Гуссерль. Он понимал, что в мире правды нет. Точнее, по Гуссерлю, вообще и мира нет, а есть только я. Именно с Гуссерля идет метод так называемой феноменологической редукции, когда существует только осознающее я, и только то, что попадает в поле этого осознающего я, эти самые феномены, и является предметом моего исследования и изучения. То есть внимание переносится не на мир как таковой, а на то, как он дан в переживании, в сознании, в непосредственном опыте.
А дальше уже возникает экзистенциальная линия, в которой из идеи безысходности и брошенности в мире возникает интенция искать кого-то, кто может это одиночество разделить. Наташа нам в начале первого дня прекрасно преподносила эту картинку. Не знаю, рисовала ли ты разговор на проселочной дороге у Хайдеггера, но там описывается приблизительно такой персонаж: одинокий человек, которому, казалось бы, ничего не надо. Это исходная точка, в которой находится каждый из нас.
Но здесь у Хайдеггера возникает перспектива контакта. Нам важно иметь интенцию найти кого-то, кто бы разделил наше одиночество. Мы встречаем другого, столь же одинокого человека. И наше присутствие становится значимым только тогда, когда рядом с нами появляется кто-то другой. Слово «Dasein» переводится по-разному. В последнее время в философской литературе его стали переводить термином «присутствие». Не «тут-бытие», не «здесь-бытие», не просто «Dasein», а именно «присутствие». Хотя слово это достаточно многозначно, именно такое понимание оказывается очень важным.
Это присутствие, по сути, и обеспечивается в психотерапевтическом контакте. Хайдегер говорил об очень важной вещи: когда мы присутствуем и интенционально тянемся к другому, возникает особое состояние, которое он называл заботой. Заботой о другом и очень сильной тревогой. Тревога и забота находятся в сочетании друг с другом. Они одновременно являются и препятствиями, и побудительными мотивами для того, чтобы эти два существа, которые существуют и находят друг друга, действительно встретились, а потом разошлись.
И вот как раз, я думаю, именно Хайдегер ближе всего мне как гештальтерапевту, потому что он позволяет выйти за пределы этой индивидуальной феноменологии, этого большого, замкнутого в себе феномена, рядом с которым как будто ничего нет. Многие идеи Хайдегера в гештальтерапии явно или неявно используются. И если говорить о том, кем еще могут быть интересны философы для психотерапевтов, то это, конечно, не только он. Например, Бубер. Идеи Бубера очень пересекаются с идеями Хайдегера. На них как раз и основан тот самый экзистенциально-феноменологический подход, который лежит в основе гештальтерапии и о котором вы в своем вводном вступлении уже рассказывали.
Это буквально пять-шесть персонажей в истории философии, которые могут вас тоже чем-то заинтересовать.
