Я не люблю читать лекции, потому что не люблю выступать на публике: у меня психологическая травма. И зря вы смеетесь, это совершенно точно. Мне было года четыре или пять, когда мы с родителями отдыхали в санатории. Это было часов в пять или шесть вечера, когда жара уже спадает. Пляжники сползаются, им делать нечего, для них устраивают всякие развлекательные мероприятия. В том числе там выступали, как сейчас модно говорить, резиденты санатория. Была веранда, что я сейчас помню: деревянные скамейки, люди, уставшие кто солнцем, кто пивом, сидят, и какая-то группа поет. Мне уже было четыре или пять лет, мне показалось, что они прекрасно проводят время. Слов я не знала, но мне очень хотелось оказаться рядом с ними. Я пошла туда, встала на сцену рядом с артистами и начала что-то им подпевать. Все хлопали, веселились, мне казалось, что все происходит нормально.
В какой-то момент я увидела свою маму, которая с пунцовым лицом шла между рядами таким шагом человека, который опоздал в театр и должен срочно пройти на место. Она шла, что-то мне говорила, и я понимала, что делаю что-то совершенно страшное, ужасное, отвратительное. Она увела меня через весь санаторий за руку, была в ярости, ругалась из-за меня и начала мне рассказывать: что ты творишь, что ты делаешь, как ты могла это делать. С тех пор я всем своим телом, всем существом знаю, что выступать на сцене — это стыдно. Я начинаю говорить и чувствую, что через какое-то время сейчас приедет моя мама. Собственно говоря, сейчас мы попробуем разобраться, как это произошло со мной, как это происходит со многими нашими клиентами и как это происходит с вами, если вам это интересно.
Для начала, чтобы совсем окончательно сделать это мероприятие стыдным, я хочу сказать, что в медицине понятия психологической травмы не существует. Это лекция о том, чего нет. Психическая травма существует, у нее есть определенные параметры: это нарушение психических функций, речи, памяти, внимания, когда человек не может сосредоточиться, внятно что-то рассказать о себе или о том, что происходит, когда он теряет ориентацию. Это связано с органическим процессом или психозом. Принято говорить о том, что это острая реакция на какое-то событие.
А психологическая травма — это то, что уже придумали или ввели психологи, когда начали заниматься последствиями военных действий, когда разрабатывали теорию посттравматического стрессового расстройства. Наверное, вы слышали об этом. Они ввели понятие психологической травмы, и с тех пор, как оно появилось, а произошло это где-то в 80-х годах прошлого века, оно плотно вошло в психологическую литературу. Но никто до сих пор не смог договориться ни об определении этого понятия, ни о каких-то более или менее ясных критериях: что мы называем психологической травмой, а что не называем, и почему она происходит. Есть только общие рассуждения, и я попробую ими с вами поделиться.
Эти общие рассуждения всегда строятся на, можно сказать, мифологических убеждениях психологов, которые изучают психологическую травму. Религия, конфессия, к которой вы принадлежите, будь вы психоаналитик, юнгианский психолог или гештальт-терапевт, будет определять, как именно вы кроите понятие психологической травмы — так, как вам удобно, как вам удобно работать. Академические психологи, безусловно, пытаются как-то структурировать эту систему. Психологи, которые работают уже непосредственно с людьми в поле, пытаются структурировать не столько само понятие психологической травмы, сколько методы работы с ней. Мы попробуем поговорить и о том, и о другом.
Для начала, наверное, нужно сказать, что психологическая травма — это термин, который употребляется и для описания ситуации, которая влияет на организм, и для описания реакции, которая у этого организма возникает в ответ на воздействие. Мы можем говорить и так, и так. Но и это тоже создает путаницу. Потом нужно сказать, что между воздействием и реакцией есть еще некоторый процесс, которым вообще мало кто занимается. В последнее время этим процессом занимаются в основном бихевиористы, которых не бьет только самый ленивый психолог. Но на самом деле они выяснили, что в этом процессе очень сильно участвует тело, очень сильно участвует нервная система. Я вам расскажу чуть позже, каким образом она участвует. И это сильно облегчило задачу нам, психологам и психотерапевтам, которые работают с последствиями травмы, то есть с тем участком психологической травмы, где мы говорим о реакции.
Чтобы еще окончательно вас запутать, я хочу сказать, что существует всего две с половиной вещи, о которых психологи договорились, когда начали говорить о психологической травме. Первая вещь — это то, что психологическая травма есть реакция на какое-то событие. Очень мудрое замечание. И вторая вещь — это то, что эта реакция тотальна, то есть она включает полностью всего человека: его тело, его психику, его поведение. И та половиночка, о которой мы почти договорились, но еще не совсем, связана с понятием вреда.
Мы не договорились здесь окончательно только потому, что у каждого из нас свои понятия о норме и патологии. Если мы говорим о вреде, мы автоматически начинаем говорить о том, что что-то было нормальным, а потом сломалось или испортилось. Соответственно, мы должны определить, что есть норма. И вы понимаете, что если я академический психолог, то нормой для меня будет то, что я изучила через статистические методы, через опросники, через измерения каких-то изменений. А если я гештальт-терапевт, еще и гештальт-терапевт постмодернистского толка, то нормой для меня будет все, что не мешает человеку жить. Фактически, может быть, даже то, что академический психолог уже давно назвал травмой.
И тогда, когда мы говорим о вреде, о норме, патологии, о том, что психологи здесь не договорились, мы говорим о том, что травма — это часто субъективное переживание самого человека. Это то, что мешает именно ему существовать. Хотя, безусловно, вы знаете, что бывают ситуации, когда человек чувствует себя вполне комфортно, а вы, наблюдая за ним со стороны, думаете, что что-то с ним не так. И в этом месте тоже нужно проводить исследования, смотреть, где одно перетекает в другое, где компенсация переходит в декомпенсацию. Но это уже какая-то отдельная задача.
Что еще нужно сказать про то, что травма — это реакция? Это реакция, которая тотально захватывает весь организм, его тело, психику и поведение, и это реакция на воздействие, которое причиняет этому организму вред и субъективно переживается организмом как то, что причиняет ему вред. Я специально подчеркиваю фразу «субъективно переживается организмом», потому что, когда мы будем говорить о шоковой травме, там очень важно, чтобы сам организм переживал ситуацию как вредоносную, как угрожающую его жизни. Если я этого не переживаю как угрозу моей жизни, шоковой травмы у меня не будет.
Важно сказать, что психологическая травма — это то, что произойдет с вами только в том случае, если у вас будет недостаточно ресурсов для того, чтобы это событие пережить. То есть фактически в таком постмодернистском ключе практически любое событие мы можем пережить без особых для себя последствий. Я говорю это в кавычках, потому что это неизвестно. Понятно, никто не будет собирать референтную группу людей, на которых будут, например, стрелять, на глазах у которых будут убивать других людей, а потом давать им много поддержки, рассказывать, почему это сделали, с каким большим смыслом, и тогда мы наконец узнаем, что в этот момент шоковой травмы не происходит. Этого никто не делает. Но мы можем гипотетически предположить, что если у человека достаточно ресурса, то даже очень сильное, интенсивное событие, которое любым другим могло бы переживаться как психологическая травма, может не стать травмой. Воспоминания о событии есть, а травмы нет.
Значит, травма — это реакция, возникающая там, где не хватает ресурса. И здесь очень важно понимать, что ресурс — это не только что-то внутреннее, не только моя личная устойчивость, но и то, что есть вокруг меня. Иногда человек живет в такой среде, где его как будто бы не существует. Вечером все смотрят телевизор, ничем не занимаются, кормят, поят, одевают — ну и все. Говорят: отстань, не мешай, не мешай жить. И тогда, по всей вероятности, экзистенциальное послание, которое будет получать ребенок, — это «ты нам не нужен», «зачем ты нам нужен». Мозг опять считывает это как сигнал: мы умираем. Блокируем систему, больше на эту планету ничего не делаем.
Если говорить о видах травмы, то можно условно различать монотравмы и комплексные травмы. Монотравма — это, понятное дело, реакция на какое-то одно событие. Комплексная травма — это когда событий несколько, и они складываются друг на друга. Например, уволили меня с работы, жена от меня ушла, и ребенок сказал, что он здесь больше не живет. А это в моей картине мира совершенно ужасная вещь. Все, комплексная травма мне обеспечена.
Еще одна вещь, которую важно сказать, если мы говорим о структурировании информации: существуют травматические события, связанные с людьми, и не связанные с людьми. Это уже экспериментально доказанная вещь: если наша травма, если ситуация, в которую мы попадаем и которая имеет травмирующий характер, связана с людьми, мы переживаем ее гораздо острее, чем ситуации, когда люди в ней никак не участвуют.
Что я имею в виду? Например, на заводе происходит пожар. В пожаре погибают люди. Остальные люди, которые не погибают, видят, как люди погибают, горят, долго мечутся, пытаются найти выход. Часть из этих людей просто пытаются найти выход и находят его, убегают. Они организуют свою травму вокруг того, что произошло само по себе. И когда с ними работают психологи, расспрашивают, что с ними происходило, они описывают ситуацию как ту, которая случилась сама: самовозгорание, что-то произошло, загорелось, мы искали выход и нашли его.
Но часть людей, которые бежали и искали выход из ситуации, побежали еще и за средствами спасения — например, за огнетушителями, масками, лопатами, ведрами с песком. И выяснили, что места, в которых эти средства должны были находиться, не оборудованы должным образом, там ничего нет. А это случилось потому, что руководство завода не выделило денег на то, чтобы оборудовать эти места. Замеры, которые произведены с этими людьми, показывают, что их травма значительно глубже, чем травма первой группы. То есть мы воспринимаем ситуации, которые связаны с людьми, гораздо глубже и серьезнее, чем ситуации, где люди как причина не участвуют. Точно так же техногенную катастрофу или катастрофу, связанную с природными явлениями, мы переживем гораздо легче, чем, например, явление человеческого действия. Это из проверенных, доказанных фактов.
Если дальше структурировать информацию по травме, по тому, какие события на нас влияют, мы можем выделить события, которые являются условно, я говорю «условно», потому что я не очень верю в объективную реальность, но все же условно-объективными. Это события, которые при прочих равных условиях окажут травмирующее действие на большинство людей, присутствующих здесь или вообще. И есть условно-патогенные, субъективные события — те, которые имеют значение только для меня.
Например, если я буду жить в Украине в период военных действий, потеряю дом и семью и перееду в другой город, и рядом со мной переедет мой сосед-филателист, и я оставлю все свое имущество там, откуда уезжаю, и он сделает то же самое, то есть вероятность, что он будет переживать это как большую травму, чем я. Потому что у него там останется коллекция марок, которую он собирал всю свою жизнь. Это та вещь, которую он наделил особым смыслом для себя, и которая может оказаться финальной точкой, финальным аккордом в этой песне, которая его окончательно разрушит.
Что еще сказать о травме? В последнее время можно говорить о шоковой травме. Появилось такое понятие — новая шоковая травма. Я читала несколько текстов на эту тему. В общем и целом они говорят все о той же острой травме, но, как правило, делают упор на том, что это острая травма, которая очень близко подводит нас к переживанию смерти. То есть это все, что наш мозг считывает как угрозу, смертельную угрозу для жизни. И я опять специально подчеркиваю: то, что наш мозг считывает. Это не обязательно объективно так.
Ребенок, который прячется под столом в то время, когда отец избивает мать, или мать избивает отца, что тоже случается, в этот момент не обязательно переживает непосредственную угрозу своей жизни. Но то, что происходит в его сознании, — это именно переживание угрозы для своей жизни. И в этот момент с нами происходит вот что. Когда на любой живой организм, не важно, человек это или не человек, происходит нападение, угрожающее нападение, живой организм имеет три способа реагировать на это воздействие. Это то, что в психологии принято называть реакцией «бей, беги, замри».
То есть мы можем условно драться. Это не обязательно драка, а некоторые активные действия, которые нужны нам для того, чтобы изменить ситуацию в свою пользу. Мы можем избегать этой ситуации, убегать от нее. Это опять же не обязательно буквальный бег, мы можем просто удаляться от ситуации. Или мы можем замирать, переживая шок. В этот момент наше тело и наша психика переживают шок. Вот эта реакция «замри» — реакция, которая свойственна нам в самую последнюю очередь, хотя хронологически, когда мы маленькие, она обычно нам и свойственна в нашем заброшенном состоянии. Потому что мы слишком малы для того, чтобы противодействовать этому миру, у нас нет для этого активности.
Если вы вспомните уроки биологии, нам всем об этом рассказывали: шоковая реакция, когда животное замирает, когда оно как будто бы мертвеет. Они замирают для того, чтобы не переживать агонию, не переживать ужас от того, что жизнь заканчивается. Если ситуация, в которую я попадаю, на фоне отсутствия ресурса выглядит для меня угрожающей моей жизни, и я не могу ее избежать, не могу ей противостоять, потому что сил у меня мало, мой мозг получает сигнал, что я умираю. И история заканчивается: надо впадать в шок. И это то, что сейчас изучают как шоковую травму. Это то, что потом переживается мной как многократное, нескончаемое замирание во всех ситуациях, сколько-нибудь похожих на мое переживание.
В противовес шоковой травме можно поставить травму развития. Здесь эти понятия пересекаются: острая и хроническая, шоковая и травма развития. Травма развития — это то, что происходит с нами, когда мы слишком малы или юны для того, чтобы самостоятельно справляться с ситуациями, которых немало. И вот как раз здесь, в травме развития, ведущую роль играет недостаток ресурсов в поле.
Понятное дело, что если вы сейчас все вместе встанете, скажете мне «фу», «вот такого мы от тебя не ожидали» и уйдете, я буду сильно переживать, но вряд ли это будет для меня сильной травмой. Но если бы мне было четырнадцать, тринадцать, шестнадцать лет, и это бы со мной произошло, и не осталось бы никого, кто мог бы меня поддержать, никого, кто мог бы помочь мне осмыслить произошедшее и вывести это в какую-то форму, я думаю, что вот здесь мы могли бы точно говорить о том, что травма произошла.
Когда мы пытаемся структурировать эту информацию, мы должны еще сказать о некотором возрастном разделении травм, хотя оно все тоже более или менее условное. Но я попробую. Понятно, что есть взрослый возраст, в котором мы находимся. Недавно его, и это хорошая новость, мне кажется, для всех, передвинули по шкале: теперь взрослыми считаются люди после тридцати, а до тридцати это еще юность. Поэтому я поздравляю всех, что мы еще не оказались в этой ситуации. Я не знаю, что это такое, но это, по крайней мере, не математический повод для переживания.
Те, кто уже не совсем маленькие, но еще достаточно юные, могут переживать возрастные травмы, которые условно делятся на подростковые. Чаще всего они связаны с социальным окружением, и там много именно комплексных травм, хотя, конечно, бывают и острые монотравмы, потому что никто из нас от этого не застрахован. Комплексные травмы в подростковом возрасте — это буллинг, преследование в школе, агрессивное поведение сверстников по отношению к человеку, насилие в семьях, в том числе насилие, связанное с сексуальностью, позднее насилие, а также травмы детского периода, которые происходят с маленькими детьми.
Когда травма случается, наша психика и наш организм дают сбои буквально по всем системам. Мы можем терять ориентацию в себе, в собственной личности, во времени. Мышление становится мозаичным, разорванным. И реакция, работа с такими людьми, в общем, довольно понятная и простая: их нужно греть, защищать любыми доступными и подходящими им способами, пробовать сделать так, чтобы они заснули. Когда я буду говорить немного о процессе травмы, я буду говорить и о том, как она устроена на уровне психических процессов и нервной деятельности, и тогда станет понятнее, почему это так. Но даже если эта часть вам будет не очень интересна, главное запомнить: сон, особенно глубокий сон, если человек заснул любым способом, вплоть до снотворного, помогает ему отмысливать травму, придавать ей какие-то смыслы.
Так уж получилось, наверное, все-таки случайным образом, что мы с вами существа не только биологические, но еще и экзистенциальные. У нас очень много мыслей по разным поводам, и осмысление происходящего — одна из важных вещей, которыми занимается наша психика. Собственно, очень часто работа психотерапевта сводится к тому, чтобы помочь клиенту переосмыслить какие-то части опыта или поискать для них хотя бы относительный смысл. В общем, опыт, который произошел, ситуация, которая произошла, может стать мыслью, то есть более или менее оформленным воспоминанием, пережитым переживанием. Но иногда этого не происходит. И тогда в период от нескольких недель до нескольких месяцев после травмы у человека может начаться история, которую мы называем посттравматическим стрессовым расстройством.
Тогда человек будет выдавать те же нервно-психические реакции, которые возникали у него в момент травмы, только происходить это будет значительно позже. Его социализация будет нарушена: скорее всего, он будет терять работу, у него не будет возможности разговаривать, строить отношения, переживать то, что с ним произошло. Часто это связано с тем, что он начинает заниматься ауто-деструктивным поведением: алкоголизация, наркотики, опасные виды деятельности, в общем, поведение, которое может привести к ретравматизации. Например, он может возвращаться в тот район или город, где его когда-то избили или где убили его друзей.
Этот период характерен так называемыми флэшбэками, о которых вы тоже, скорее всего, слышали. Это означает, что нечто, напрямую с травмой как будто не связанное, — запах, звук, цвет, расположение людей в комнате — вызывает во мне не просто воспоминание о событии, которое меня травмировало, а полный комплекс переживаний этого события, вплоть до застывания, вплоть до чрезмерной реакции на ситуацию так, как если бы я снова в ней оказалась. И это то, чего мы в принципе стараемся избегать в работе с клиентами, когда мы психотерапевты, потому что это может привести к ретравматизации.
То, что в терапии иногда называют «заломом в травму», — когда человек туда уходит с головой, особенно если это новый клиент, еще неизвестный, и мы пока недостаточно с ним подружились, не наладили отношения, не стали для него опорой и поддержкой, — мы стараемся его оттуда возвращать. Причем довольно механическими способами: говорим ему «смотри на меня», «как меня зовут?», «как тебя зовут?», «дыши», «ты где?», «что ты сейчас делаешь?», «какие цвета ты видишь?» и так далее. То есть каким-то образом создаем ему «сейчас», чтобы он туда не погружался, потому что ничего хорошего от этого не будет.
И, соответственно, весь период после, все, что в жизни происходит потом, а если мы говорим о травмах рождения или о детских травмах, то это вообще вся наша жизнь, — это наши телесные, психоэмоциональные или социальные, то есть поведенческие реакции, которые являются либо компенсацией травмы, либо повторением произошедшего события. Это тоже отсроченная реакция травмы, и именно с этим чаще всего люди и приходят в терапию. Конечно, они не формулируют это именно так, но смысл примерно такой: отношения не складываются, работать я не могу. И когда мы начинаем с ними разговаривать, часто по каким-то остаточным следам замечаем, что в прошлом произошло нечто, что могло быть психологической травмой.
Чтобы закончить этот кусок, хочу сказать, что само понятие сейчас действительно размытое. Очень часто под психологической травмой люди подразумевают все что угодно, используют это слово так же, как слова «бессознательное», «кризис», «депрессия», чтобы как-то оправдать себя или, наоборот, поругать своих родственников. Но если говорить серьезно, то, когда мы произносим «психологическая травма», «последствия психологической травмы» или «как устроена психологическая травма», чаще всего люди представляют себе уже финальный кусок.
Например, какого-нибудь бывшего военного, запойного алкоголика, мрачного, угрюмого, который сидит один, пьет, у него ничего не получается, и который периодически от звука пробки, которую производит сосед Вася, бросается на пол, кричит, прячется. Или какую-нибудь грубую девицу, которая на каждую попытку с ней познакомиться реагирует ужасом, слезами и так далее. Это правда, так может выглядеть психологическая травма, но это не вся правда. Есть люди, которые при этих словах, и психологи часто к ним относятся, начинают представлять себе что-то, скрывающееся за красивыми словами вроде невроза, фобии, комплексов, психосоматики. Это тоже правда, так тоже могут выглядеть последствия травмы, но и это не вся правда.
Часть людей, возможно, переживавших это или видевших это, начинают представлять себе какие-нибудь очень яркие телесные или эмоциональные реакции: крик, плач, покраснение или сильное побледнение кожи, сжатие, чрезмерную расторможенность, то есть некоторые реакции, которые могут сопровождать травму или являться ее повторным восстановлением в будущем. И это тоже правда. Но я хочу обратить ваше внимание на то, о чем редко говорят именно психологи и о чем, как мне кажется, важно говорить. Я буду говорить очень примитивно и просто, насколько позволяют мне мои знания об этом вопросе, поэтому заранее прошу прощения у врачей. Можете меня дополнять и поправлять, если я ошибусь.
Когда с нами происходит некоторое событие, которое случается при недостатке ресурса и на которое у нас нет сил, чтобы пережить его без последствий, весь мозг, вся нервная система участвуют в этом переживании. Есть определенные зоны в головном мозге, которые особенно включаются в то, что с нами происходит. Я сейчас очень условно разделю головной мозг на две части. Есть такой «профессорский» мозг — кора головного мозга, верхний мозг, который обрабатывает информацию, передает стимул, то есть делает так, что происходящее с нами приобретает смысл. И есть некоторый «нижний», животный мозг, который устроен проще, но часто реагирует на все более условно, рефлекторно, хотя не только. На самом деле именно там происходит основная цепь.
Существуют такие системы, как миндалевидные тела, которые реагируют на все, что с нами происходит через периферию. То есть периферическая нервная система доставляет в мозг сигнал: глаза, уши, нос, тактильная чувствительность — мы получаем некоторые сигналы, и миндалевидные тела их распознают. Есть также некоторое место или места, я тут не уверена в точной локализации, которые отвечают за то, чтобы распознать эти сигналы как угрожающие жизни. Есть другое место в мозге, которое называется гиппокамп и отвечает за то, чтобы мы ориентировались в пространстве и во времени, понимали, что и где происходит. И есть красное ядро — еще одна структура головного мозга, которая дает сигнал нашим мышцам и органам, например замереть и напрячься или быстро бежать.
Когда происходит шоковая травма, или то, что мы воспринимаем как шоковую травму, — а я думаю, что травма развития устроена так же, только хронологически растянута, — система настолько перегружается этим сигналом и так быстро оборачивает стимул в реакцию, что до верхнего уровня, до коры, этот сигнал уже не проходит или проходит не до конца. И тогда организм запускает полностью всю ту же реакцию: бей, беги, замри — к чему привык, то и запускает. И это находится непосредственно в деятельности. То есть человека не обязательно прямо сейчас бьют, но, например, на территории семьи происходят какие-то войны, и система все равно реагирует так, как будто угроза здесь и сейчас.
Для чего я вам все это рассказываю? Потому что, собственно говоря, задача психолога и психотерапевта в этом месте — подарить человеку другую реальность. Я стою здесь, я говорю с вами, моей мамы давно нет, но я все еще помню. У меня потом был еще педагог, который это очень хорошо подкрепил. Это длинная история, я не буду сейчас на нее жаловаться. Но смысл в том, что задача психолога — на фоне этой другой реальности поставить эту «книжку» в библиотеку. То есть сделать так, чтобы то, что с человеком происходило, стало воспоминанием. И на этом я предлагаю сделать паузу.
