У нас с вами сейчас еще минут пятьдесят, и я бы хотела уже обсудить более практическую часть работы с психологической травмой: и с той травмой, которая происходит прямо сейчас или недавно произошла с человеком, и с той, которая является последствием того, что с ним когда-то случилось. Я хочу остановиться на нескольких базовых принципах, которые, в общем, характерны для любого подхода. А дальше будет здорово, если вы тоже что-нибудь скажете, зададите вопросы, потому что мне важно с вами пообщаться, чтобы вы меня структурировали. По психотерапии я могу говорить много и долго, и вы рискуете сейчас слушать концепцию по гештальту в социальном измерении. Если я увлекусь, вы мне сигнализируйте.
Что мы должны помнить о работе с травмой? Мы с ней обходимся бережно и не возбуждаем ситуацию и аффект специально. Если человек говорит, что его когда-то в школе бил и преследовал коллектив одноклассников, а у нас сейчас группа активно ругается между собой, и человек дает реакцию, очень похожую на переживание тех событий, с которыми он сталкивался тогда, мы не толкаем его в центр происходящего с криками: «Давай, ты сможешь». Если в процессе индивидуальной терапии женщина или мужчина, только что активно и отчаянно с нами флиртовавший, вдруг начинает сжиматься, трястись, теряться и выглядеть все больше и больше как маленький ребенок, мы не продолжаем приближаться к нему с тем же возбуждением и не говорим: «Ты же взрослая женщина, что ты сейчас делаешь?» Что-то подобное клиенту в принципе можно сказать, но не в этот момент и не таким образом.
Если мы сталкиваемся с чем-то подобным в терапии, если клиент начинает вести себя нехарактерным для данной ситуации образом, мы не пытаемся тут же его закрыть, запаковать, запечатать — подставьте любое удобное вам слово. То есть мы не говорим ему: «Так, остановись, сейчас плакать не надо, ты сейчас в другом месте», — и не прекращаем быстренько это безобразие. Мы сопровождаем его в этом процессе, не стимулируя углубление в процесс.
Что это такое, проще всего показать на примере телесной терапии, потому что на теле это очень быстро становится понятно. Наверное, каждый из вас, даже те, кто не занимается психологией специально, слышали про рейхианскую систему работы с телом и про так называемый телесный панцирь. Это сейчас довольно расхожая вещь. Райх был вполне специфическим человеком, про его жизнь в быту люди знают мало, а вот про панцирь слышали многие. Телесный панцирь обычно означает, что где-то было хроническое удерживание переживания. Эти переживания удерживались настолько долго и устойчиво, что в том месте, где они как будто хранятся, у человека образовалось либо гипернапряжение, о котором Райх говорил постоянно, потому что работал именно с гипертонусом, либо, наоборот, гипонапряжение, то есть напряжения там почти нет вовсе, и человек эту часть тела практически не переживает. Райх об этом еще ничего не знал, но потом, когда люди стали работать дальше, обнаружили, что там, где для человека как будто белое пятно, тоже может быть блок.
Часто для того, чтобы работать с этим блоком, мы даем клиенту какое-то упражнение или, что еще проще, можем начать работать наложением рук, то есть придерживанием за ту часть тела, в которой находится напряжение. Я буду показывать на грудной клетке, потому что, во-первых, так хорошо видно, а сидеть с рукой на чьем-нибудь бедре не так интересно. Мы кладем руку клиенту на грудь, и за этим маленьким движением вдруг начинается процесс. Он сжимается, начинает весь трястись, закрывает глаза, закидывает, как правило, голову назад, сильно плачет или, наоборот, не плачет, перестает дышать или дышит учащенно, и его тело, как правило, начинает выгибаться в какой-нибудь причудливой позе.
Наша задача — не усиливать этот процесс. То есть мы не будем дальше, например, давить ему на грудь, позволяя ему болтаться в том состоянии, в котором он сейчас находится. Мы либо вообще убираем руку, предупредив его об этом: «Сейчас я сниму руку, но я нахожусь рядом с тобой, я здесь», — и начинаем искать те зоны его тела, которые будут давать ему поддержку. Например, мы можем предложить взять его за руки или поддержать за ноги. В телесной терапии есть такое действие, когда мы оказываем поддержку через ноги. И мы смотрим на его реакцию. Если он начинает выправляться, выпрямляться в этом процессе, значит, мы делаем все правильно.
Если клиент нам достаточно известен, если он хорошо в себе ориентируется, если процесс позволяет и время позволяет, мы можем продолжать поддерживать его в этом процессе, но при этом устанавливать с ним связь. Мы говорим ему все те тексты, которые я уже произносила: «Смотри на меня, посмотри мне в глаза. Какого они цвета? Как меня зовут? Не тебя, а меня». И мы с ним устанавливаем связь. Для чего мы это делаем? Во-первых, мы снижаем интенсивность процесса, потому что человеку сложно одновременно страдать и смотреть в глаза. Вы это знаете по себе. Когда мы страдаем, мы уходим в себя. Если вы не работаете при этом с телом человека, то вы можете просто клиенту, который вот так обрывает с вами контакт и уходит куда-то внутрь себя, говорить: «Посмотри, пожалуйста, на меня, я здесь, вернись ко мне». И это все, что вы делаете в этот момент. Больше ничего. Вы восстанавливаете с ним связь, а через себя восстанавливаете его связь с реальностью здесь и сейчас.
И, восстанавливая эту связь, вы начинаете совершать действия — неважно, вербальные, телесные или любые другие, — которые мне очень нравится называть словом из бихевиористского языка: стабилизация. То есть вы выравниваете его состояние. Неважно, что именно вы при этом делаете: фиксируете с ним контакт, рассказывая друг другу что угодно; описываете ему, что с ним сейчас происходит, не усугубляя его состояние; поддерживаете его за другие части тела, а не там, где, собственно, реакция была вызвана. В этот момент вы занимаетесь только тем, чтобы его состояние на сегодняшний день, прямо сейчас, выровнялось. И так вы будете делать бесконечное количество раз.
Есть такая метафора при работе с травмой — вы ее, наверное, слышали, — «воронка травмы». Это означает, что тот самый прожженный путь нейронов срабатывает мгновенно, быстро, и человек оказывается в самой глубине своего состояния, даже не замечая, как он туда провалился. Он просто очень быстро там оказывается. И наша задача в процессе терапии — сделать вместе с ним так, чтобы он мог спускаться туда на заднице, потихонечку, упираясь всеми конечностями, заглядывать туда, что-нибудь оттуда брать и точно так же выползать обратно. То есть чтобы он мог не проваливаться туда всем собой мгновенно, непонятно почему и как это произошло.
И вот для того, чтобы научить его это делать, мы занимаемся стабилизацией бесконечное количество раз, столько, сколько нужно именно этому человеку. Нет ни срока у этой работы, ни каких-то определенных вех. Что вы будете для этого делать — абсолютно безразлично. Читайте мантры, визуализируйте комнаты, в которых вам хорошо, занимайтесь дыханием, выравниванием тела и телесным осознаванием, говорите на разные темы, закрывайте гештальты — клиенту, по большому счету, безразлично. Эта работа похожа на работу челнока. Это обычная метафора, когда мы говорим о терапии травмы: мы касаемся чего-то болезненного и выходим оттуда, касаемся и выходим. И в тот момент, когда мы оттуда выходим, очень важно, чтобы состояние человека было более-менее выровнено.
Понятно, что это получается не всегда. И понятно, что особенно клиентам с множественными комплексными травмами привычно находиться в том состоянии, в котором они живут. Прожигание новых нейронных цепей — дело трудоемкое. Но это то, чем вы будете заниматься с такими клиентами, потому что они будут приходить и говорить: «Мне опять хреново, что же ничего мне не помогает».
Особо извращенные терапевты, к которым не относятся героические гештальтисты, конечно же, могут заниматься одной только стабилизацией около двух лет. Меня это когда-то поразило. Я думаю, что это, конечно, сложно переживаемо, но возможно, потому что у таких терапевтов тоже есть клиенты. Гештальтисты, конечно, более инфантильные и встречевые, поэтому мы периодически ложимся вслед за травматическим переживанием. Дай бог каждому из нас при этом достаточно опыта и собственной оформленности, чтобы находиться рядом с человеком и давать ему опору, чтобы он мог переживать то, что с ним происходит.
Наверное, еще в этом кусочке мне хочется вспомнить экзистенциалистов, которые говорят, что любая травма — это экзистенциальный кризис. То есть если событие, которое с вами происходит на фоне недостаточной поддержки поля, не может быть вами пережито без серьезных изменений, то это обязательно приведет вас к экзистенциальному кризису, даже если вы не знаете, что это значит. Потому что вы будете упираться в неустранимые истины, в вечные темы, о которых говорят экзистенциальные терапевты. Это тема смерти, свободы, изоляции и бессилия. Мы бессильны изменить что-то, что с нами происходило. Мы, по большому счету, изолированы от других людей, когда это с нами происходит. То, что с нами происходит, близко подводит нас к смерти, к конечности, к неуправляемости. И, конечно же, это все ставит нас перед свободой выбора — как дальше с этим жить.
Поэтому, если мы работаем с травмой, то мы будем работать с темой, будем работать с эмоциями, будем, конечно же, работать с поведением, потому что иногда наши клиенты совершают какие-то действия, которые вредят им, или часто их повторяют. И мы всегда будем затрагивать смысловую, экзистенциальную составляющую этого процесса.
Наверное, это все, что я вам хотела сказать. У нас еще есть минут двадцать-тридцать на то, чтобы поговорить обо всем этом. Если у вас есть какие-то вопросы, замечания или предположения...
Вы понимаете, что сейчас по коридору идет моя мама с красным лицом? Она бы сказала: «Они ничего не поняли. Ты говорила непонятно». А я вроде бы говорила понятно. Учительница. Галина Григорьевна — прекрасной души человек. Она очень расстроилась, что я попала в ее класс, потому что это был элитный класс для изучения английского языка. И весь год она пыталась доказать, что ни один другой учитель не может подготовить ребенка к ее классу. Поэтому сейчас я хорошо понимаю английский язык, но не разговариваю на нем. Потому что я останавливаюсь возле доски — и все. Произношение не очень. Не готова. Отношения с родителями условные, все мы понимаем.
Вопрос из зала: клиентка приходит буквально на первую встречу и уже вываливает такое количество травматического опыта, не проживая ничего, с покер-фейсом, что возникает очень большое искушение начать расспрашивать. Мы должны в этом месте оттормаживать?
Я думаю, что сопровождать. На первое время, пока еще не простроено доверие. С ней ничего не происходит, она вам об этом просто рассказывает. То есть не поощрять углубление, а просто выслушивать дальше: «Что еще вы хотите мне сказать?» Не углубляться, не начинать поднимать процесс. Если я просто о чем-то рассказываю, у нас практически у всех уже выработана хорошая защитная система.
Спасибо за вопрос, потому что я еще забыла сказать важную вещь. Это уже, скорее, для гештальт-терапевтов, потому что примеры мне так легче приводить. Я точно понимаю, что в травматерапии мы всегда говорим о том, что все эти неврозы, фобии, все косметические части заболевания — это отголоски травмы. Мы связываем эти вещи. И, соответственно, когда мы говорим о психологических защитах, о ригидных психологических защитах, то есть не о ситуативных, которые срабатывают прямо сейчас — она начинает надо мной смеяться, я высокомерно закрылась, сказала: «Ну и дураки все», — и ушла, а потом меня отпустило, я немножко попереживала и пошла дальше, — а о тех защитах, которые оказываются стабильными, постоянными, ригидными, о том, что сейчас в современной гештальт-терапии называется формами контакта, формами контактирования, но застывшими, ригидными формами контактирования, с которыми мы работаем, разминая эти застывшие формы, чтобы человек мог реагировать разными способами, — это же тоже последствия травмы.
Когда-то организм хорошо адаптировался, ему это помогло, и он решил, что теперь так можно делать всегда. Соответственно, возвращаясь к вопросу: чаще всего клиент приходит к нам, что-то рассказывает и особо ничего по этому поводу не чувствует, потому что очень адаптировался. Например, тело его зажато, эмоции недоступны, он в диссоциации, файлик не стоит у нас в библиотеке, и он просто рассказывает, что в его жизни были такие события.
Когда я говорю о том, что мы поднимаем процесс, я имею в виду следующее: я начинаю его расспрашивать и лезть чуть глубже. Я начинаю говорить ему о том, что замечаю. Я говорю: «Я замечаю, что вы сейчас очень сжаты, и губы у вас сжаты, и как будто бы вы говорите это все таким металлическим, монотонным голосом». Я обращаю его внимание на то, каким образом он рассказывает мне эту историю. Тем самым зона его осознавания чуть-чуть увеличивается, и процесс может начаться.
На первой сессии, если я это делаю, я должна уметь это и останавливать, или отпускать, потому что чаще всего защита срабатывает легче, чем наоборот. И я должна понимать, для чего я это делаю. Если еще не простроено безопасное партнерское отношение, чем я потом это буду компенсировать? Поэтому лучше не рисковать и просто выслушивать. Понятно, консультировать, рассказывать, что я вижу, как это происходит. Точно так же, когда процесс все-таки пошел, человек расплакался — вот это как раз первая встреча, — это то место, где можно не утешать, а дать ему платочки, чуть-чуть его подсобрать, но не идти в его процесс.
И вы знаете, мы не начинаем использовать психодраматические техники на первой встрече. Мы не вываливаемся сами на границе контакта со своими переживаниями и чувствами: «Боже, когда ты рассказываешь эту историю...» — это все остается на кухне. Мы процесс не поддерживаем, мы его просто сохраняем. Мы находимся рядом. Основная наша задача — давать послание: «Я стабилен, я с тобой, я не разрушаюсь от того, что ты здесь».
Еще вопрос: какие есть примеры того, как «дать человеку другую реальность»? Я имею в виду постоянный процесс, не единоразовое действие. Вот Юля хорошо подсказывает: принятие вместо отвержения. То есть я могу, например, все время сигнализировать человеку, который сидит и у меня на глазах сам себя лупит, потому что так с ним поступали его близкие родственники, что я не вижу в этой ситуации ничего крамольного и в его возрасте, и в его состоянии он вполне мог так делать. И я формирую ему некоторую альтернативную реальность, в которой к этому можно относиться иначе.
То есть, получается, я еще говорю о себе, о том, как я это вижу. Конечно. У меня никакого другого инструмента нет. Тогда, получается, я даю ему реальность, когда предлагаю ему контакт. Да. Я показываю другой процесс. Да, он опирается на эту реальность, на то, что у нас с ним происходит. Естественно, в этот момент формируются отношения, которые некоторых клиентов радуют, а некоторых пугают, потому что эти отношения кажутся им слишком вкусными, чтобы их когда-нибудь терять. Они все время думают: «Потом мы уйдем». И моя задача — помнить о том, что эти отношения временные, что этот человек достаточно хорош для того, чтобы за все это не платить такую цену, а я достаточно плоха, чтобы мои родственники иногда не хотели меня видеть. То есть это и есть реальность. Да, конечно. А я не могу говорить ни о ком, кроме себя.
Я не могу говорить ни о ком вне этой реальности так, как будто я знаю за него все. Не факт, что что-то не проявится потом. Не факт. И иногда обычные люди, не обязательно терапевты, до какой-то глубокой точки могут и не дойти. Они что-то плюс-минус наладили, как-то компенсировались, жизнь не прошла мимо, и они уходят. И на здоровье. Это мы, поскольку регулярно находимся в этом поле, периодически испытываем сильное давление и поэтому склонны думать, что лучше бы поднимать эти травмы, какими бы они ни были: глубокими, старыми, древними, компенсированными.
Если спрашивать, как можно стабилизировать пациента, у которого основные проявления соматические, то есть когда переживание уходит в соматизацию, то, мне кажется, самая прямая работа — это работа с телом. Самое простое и первое, что здесь возникает, — повышать его телесную осознанность, дышать с ним, замечать, как происходят процессы. По сути, это повышение осознанности взаимосвязи между психическими процессами и процессами соматическими. Очень часто у клиентов, у пациентов, особенно у тяжелых пациентов, этой связи нет. Человек жалуется на физические симптомы, а связи с психологией у него нет вообще.
И тогда во время консультирования ты как будто перебрасываешь мостик. Если человек приходит один раз или два-три раза на консультацию, например, по поводу своих запоров, и ты видишь, что у него плюс-минус тело работает, а делать что-то надо скорее с головой, то твоя задача — обозначить эту связь. Очень часто клиенты приходят и говорят: я бы к вам не пришел, но меня направил, например, невропатолог или гастроэнтеролог. И тогда твоя задача — просто сказать ему: вы знаете, у вас, скорее всего, есть взаимосвязь между тем, что происходит с вашим телом, и тем, что происходит с вашей психикой. И вам хорошо бы в этом месте посмотреть.
А дальше это уже не всегда в твоей власти. Иногда лучше, чтобы человек это услышал, даже если пока не услышит по-настоящему. Если ты очень захочешь быть для него светлым ангелом, тогда тебе придется вернуть его к этому, буквально показать ему эту взаимосвязь, то есть провести консультативную психологическую сессию так, чтобы он сам ее обнаружил и увидел. Это тоже будет стабилизация. Но если ты хочешь просто заниматься стабилизацией, не вдаваясь в подробности психотерапии, то это то, что врачи часто назначают в таких случаях: вести здоровый образ жизни. И это как раз то, чего клиенты часто не делают, как, впрочем, и в целом люди, которым врачи что-то рекомендуют.
Это всегда вопрос ответственности и того, что вы чувствуете как свою ответственность. Дальше был вопрос про повторение сценариев травмы, в том числе довербальной, в частности родовых травм. На что это может быть похоже? Например, во время родов что-то идет не так: плод замирает и перестает двигаться в процессе рождения, начинает испытывать удушье. И в какой-то момент, чтобы родоразрешение произошло, врачи ему помогают, вытаскивают его. И у человека, который таким образом появился на свет, если мы помним, что есть еще и другие влияющие факторы — как с ним потом обращались и так далее, — но если травма все-таки произошла, у него может сформироваться психологическая, соматическая и поведенческая реакция.
Например, когда он испытывает сильное напряжение — проект нужно сдать через месяц, а он не совсем готов, все сыро, — он замирает, перестает двигаться, фактически перестает дышать и ждет, пока появится кто-то со стороны, кто поможет ему вытащить его из этой ситуации. То есть это все равно так или иначе связано с телом. Он может замирать не очень заметно телесно, но телесные симптомы будут всегда. Просто они могут быть неочевидными. Тело запоминает практически все. Все, что с ним происходило сильного и стабильного, оно запоминает.
Был еще вопрос про опыт как будто бы перезаписывания матриц: если человек замирает, а потом через перепроживание появляется новая нейронная связь, как с этим можно работать и сколько раз в среднем нужно, чтобы это перезаписать. Я не знаю, потому что я не работаю именно с матрицами и не могу ничего точно сказать. Но если говорить про сам опыт, то я пробовала работать через тело. Это, опять же, сугубо индивидуально, и я совершенно не представляю себе, какое количество раз понадобится конкретному человеку, чтобы он это запомнил. Я не думаю, что телесная терапия в данном случае будет единственной терапией.
Мне кажется, что это еще важно осмыслить. Потому что телесная терапия часто регрессивна: человек что-то делает, ему становится хорошо, а как он пришел в это «хорошо», он не очень понимает. И поэтому потом он вполне может даже на поведенческом уровне загонять себя обратно в предыдущий путь. Мы же помним, что мы в каком-то смысле обманываем природу, потому что запоминать плохое биологически всегда легче, это как будто правильнее для выживания. Поэтому очень важно не только что-то делать телесно, но еще и говорить об этом, осмыслять это вместе, а в промежутках между телесными сеттингами заниматься еще какой-то работой.
В этом случае может быть важна и работа с удовольствием, с принятием удовольствия, с разрешением себе чего-то хорошего. Но важно, чтобы это не было преждевременно. Потому что если человеку сейчас очень плохо, его трясет, а ему будут говорить: съешь мороженое, это прекрасная штука, — он может в ответ просто сорваться. Но это путь, к которому мы идем вместе. И я сейчас вспомнила, что телесные терапевты в таком случае говорят: любую сессию, даже очень регрессивную, особенно если она сильно регрессивная и проводилась на полу, хорошо заканчивать ситуацией, когда человек стоит. Это нужно для того, чтобы вернуть его на уровень взрослого размера, в его взрослый размер, в состояние взрослый-взрослый, чтобы он это запоминал. Чтобы он запоминал, что он больше, чем то, что с ним когда-то происходило.
