Я начну с самого простого: что такое стыд как эмоция. Это одна из первичных эмоций, одно из базовых чувств, которое стоит в одном ряду с виной, обидой, страхом, отвращением. И при этом это одно из самых болезненно переживаемых людьми чувств. У меня есть студентка, которая уже закончила вторую ступень, и тема стыда для нее стала буквально центральной. Первый раз она не смогла сертифицироваться, потому что ей попался клиент со стыдом: у нее самой много стыда, и она «не прошла» именно на этом месте. И даже когда она во второй раз добилась сертификации, в какой-то момент снова столкнулась с тем же: «Я не готова к клиенту со стыдом». Она тогда спросила меня: «Кина, ты уверена, что без этого чувства нельзя дожить? Может, можно как-нибудь без него? Как-то его “выклянчить”?» Этот вопрос меня очень тронул, потому что он попадает в точку: стыд действительно переживается как что-то почти невыносимое.
Если подумать, само слово «позор» для многих звучит как одно из самых страшных. Для некоторых людей позор страшнее смерти. И здесь важно различать стыд и вину, потому что они похожи, но феноменологически это разные переживания. Вина — это когда человек опускает голову, стоит «с повинной головой». А стыд — это когда хочется исчезнуть. Не случайно почти во всех языках есть выражение «сгореть со стыда»: как будто ты проваливаешься сквозь землю, как будто тебя не должно быть.
С виной люди придумали множество способов обходиться. Есть искупление: можно прочитать «Отче наш», можно прочитать сто раз, если один раз не помогает. Можно заплатить штраф, посидеть в тюрьме, извиниться. А что делать со стыдом — непонятно. Есть выражение «позор можно смыть кровью», и это не просто слова: я знаю много историй, особенно связанных с мужчинами-военными, когда люди заканчивают жизнь самоубийством только для того, чтобы не столкнуться с «честью и позором», потому что кажется, что с этим невозможно жить.
Я много думала об эволюционном смысле стыда. Зачем он вообще «родился»? Стыд — величайший социальный регулятор. Люди готовы сделать очень многое, лишь бы не испытать стыд. Более того, они часто боятся даже не самого стыда, а страха стыда: когда ты боишься, ты представляешь, и это иногда хуже, чем если бы событие уже произошло.
Стыд присущ даже социальным животным. Если вспомнить собак или кошек: они нашкодят — и замирают, хвост поджимают. Если наблюдать волков, можно увидеть, как волк поджимает хвост и как будто «уходит» из стаи. И меня больше всего трогает в этом месте то, что мы все очень нуждаемся в связанности, в том, чтобы быть связанными с другими. Я пришла сюда к вам и понимаю: пока я не связана. Но я нашла несколько людей, которые мне близки, подошла, обнялась, поговорила — и мне уже легче. Потом все сели далеко, а мне важно, чтобы люди были поближе, чтобы появилось ощущение связи.
С одной стороны, это связано с детскими переживаниями: когда мы внутри мамы, есть кто-то, с кем мы связаны. А дальше появляется стыд как переживание угрозы этой связанности. Я могу сделать что-то такое, после чего перестану «заслуживать» связь, и меня отвергнут. Я недостаточно хорош, чтобы быть связанным с этими людьми. Поэтому и хочется исчезнуть: «со мной что-то не так». Если вина — это «я сделал что-то не так», то стыд — это «со мной что-то не так». В этом и есть его эволюционный смысл: он регулирует принадлежность, удерживает нас в группе.
Поэтому в терапии не стоит ставить задачу сделать человека бесстыдным. В каждом чувстве есть смысл, каждое чувство нам дано для чего-то. Но у стыда есть важное отличие от других чувств. Для каждого чувства есть некоторый аналог на уровне инстинктов: для печали — тоска, для радости — наслаждение, для злости — ярость, для страха — ужас. А для стыда нет аналога на уровне инстинктов. Можно сказать «позор», но это социальное усиление, а не инстинкт. На уровне инстинктов нет никакого позора. Почему? Потому что на уровень инстинктов мы попадаем тогда, когда нужно выжить. Если бы там был стыд, мы бы много раз не выжили.
И это, кстати, одна из проблематик людей, переживших травмы и насилие. На уровне инстинктов человек выживает. А потом, когда возвращается в «нормальное» состояние, вдруг думает: «Блин, какой позор то, что произошло». Это одна из главных тем токсического стыда, который останавливает жизненность после травматизации. Можно случайно столкнуться с этим в терапии. Например, изнасилованная женщина часто попадает именно в стыд. Основная трудность посттравматического расстройства во многом связана со стыдом.
Я знаю историю про девушку, которую захватил маньяк и долго удерживал. Потом ее отбили солдаты, вывели обнаженную из подвала, накинули на нее башлат. Мама идет ей навстречу и говорит: «Боже, какой позор». Это то, с чем люди часто оказываются встречены после травмы: не поддержкой, а стыжением. Я работала с жертвами насилия, и в историях травматизации то, что происходит после самой травмы, очень часто связано именно со стыдом. Потому что когда ресурсы возвращаются, появляется мысль: «Я мог бы защищаться. Почему я не защищался? Почему я позволил так с собой поступить?» Бывает и стыд за то, что я выжил. Или за то, что я спас себя ценой другого: например, водитель в аварии автоматически спасает свою жизнь, и иногда этим «подставляет» пассажиров — не специально. А потом, если пассажиром был близкий, человек возвращается и начинает думать: «Я убийца. Как я мог? Как это случилось?» Это место очень важное, и терапевту иногда сложно к нему отнестись, потому что кажется странным чувствовать стыд там, где речь про выживание. Но это как раз связано с тем, что на уровне выживания стыда нет, а появляется он позже, когда включается социальное измерение.
Если говорить о ситуации изнасилования, там может быть и вина, но очень много стыда. Они могут смешиваться, но чаще есть «привкус» стыда: «я мог что-то сделать», «со мной что-то не так». И это зависит от того, какие чувства у человека наиболее привычные. У одних людей при сильном напряжении «включается» вина, у других — стыд. Есть люди, которым со стыдом обращаться легче, и они постоянно живут в вине: «с каждого полупинка» попадают туда.
Меня спросили, относятся ли вина и стыд к разным временам: вина — к прошлому, «можно было сделать иначе», а стыд — как будто к будущему, к угрозе. Если для вас это работает как признак распознавания, этим можно пользоваться. Мне самой не так важно, про прошлое это или про будущее, но как ориентир это может быть полезно: стыд часто переживается как угроза утраты связи «вот сейчас, через мгновение».
Дальше я вернусь к теме возбуждения и удовольствия, потому что стыд очень связан с прерыванием возбуждения. Людям трудно рассказывать о своем удовольствии. Даже в сексуальной жизни многим сложно объяснить, как доставить им удовольствие. Переживать удовольствие в присутствии другого — для многих почти ужас. Это связано и с культурой, и с тем, что возбуждение часто прерывается стыдом. С одной стороны, социальный смысл здесь понятен: если мы не будем останавливать свое возбуждение каждый раз, это может плохо закончиться, если каждый будет реализовывать возбуждение в той степени, в которой оно возникает.
Посмотрите на маленьких детей. Ребенок сидит, трогает свои гениталии, переживает удовольствие — ему прекрасно, он свободен. У маленьких детей в принципе нет социального стыда. Они трогают себя, облизывают что-то, размазывают какашки по стенкам — и они счастливы от себя, они очень свободны. Потом они замечают, что есть действия, которые приносят еще больше удовольствия, особенно мальчикам, потому что у них это «на виду», и играть с этим кажется очень прикольным. И тут заходит мама и реагирует: «А-а-а!» И интересно, что это «а-а-а» понимают даже животные. Как собачке знать, что «а-а-а» означает «стыдно»? Но она понимает.
Я вспоминаю своего пса, он был большой обжорой. Это был период дефицита, мы купили килограмм ветчины, большой кусок, положили на стол. Я вышла на пять минут — соседка позвонила в дверь. Возвращаюсь: мяса нет. Спрашиваю мужа: «Ты убрал в холодильник?» Он говорит: «Нет». И тут сидит пес. Я говорю: «Да?» Он сразу хвост поджал, как будто исчезает, уходит, прячется. Если собака способна это понять, то мальчик тем более. И дальше мама говорит ребенку: «Как тебе не стыдно?» И вопрос: стыдно кому? Мальчику не стыдно. Стыдно маме. Мама берет свой стыд и передает его ребенку, как будто «отдает» одним уколом. Послание такое: «Мне не стыдно, стыдно должно быть тебе». Так рождается токсический стыд.
И дальше мы в терапии часто работаем с этим как с ограничением модальности, как с тем, что останавливает проявление. Детей реально изолируют в этот момент. Я приведу пример из практики, потому что я довольно долго работала с детьми. Девочка живет с мамой, ей два с половиной или три года. Приходит соседка с другой девочкой. И мама начинает ласково общаться с этой девочкой. Для ребенка это переживается как предательство: «Это моя мама, почему ты с ней так?» И девочка берет игрушку и бьет ту девочку по голове. Взрослым это кажется ужасом, но по детской логике это про принадлежность и связь. И иногда во взрослом возрасте женщины по отношению к своим мужчинам ведут себя похоже: не мужа «бьют», а нападают на «девочку», с которой он «хокейничает», непонятно с кем.
И что говорит мама в детской ситуации? «Как тебе не стыдно! Какой кошмар! Это же наша чудесная соседка. Я тебя закрою в комнате, и ты подумаешь над своим поведением». Родители часто делают это от беспомощности. У нас всего три регулятора: страх, вина и стыд. Стыд — один из самых страшных, потому что люди больше всего избегают именно его переживания. Родителям нужно как-то воспитывать детей, и они активно используют стыд. А когда ребенок остается изолированным из-за стыда, какие у него шансы? Как ему выжить в этой ситуации? Ему нужно потерять чувствительность. Потому что иначе он чувствует: «Я не заслуживаю быть связанным. Если я такой, как я есть, и проявляю свои импульсы, я не заслуживаю отношений». И на всю жизнь появляется недоверие: если я проявлюсь как я, если я захочу, меня могут лишить связанности.
Не случайно одиночная камера до сих пор считается одним из самых страшных наказаний: человека изолируют от связанности. Он остается один. И это те куски, которые терапевтам приходится «обрабатывать» в терапии.
При этом социальный смысл стыда все равно остается: определенная доля стыда важна для регуляции. Стыд появляется, когда мы не чувствуем контекст. Сказал что-то не туда, «ляпнул» — и вдруг понимаешь: неуместно. Если человек лишает себя чувствительности, у него обычно два варианта. Первый — он молчит, тихонечко сидит, не проявляется. Это часто видно у людей с колоссальными проблемами с самореализацией: им страшно пойти чуть дальше и «обнажиться». Второй вариант — человек становится «бесстыжим», как будто не замечает. Эпатаж тоже может быть формой справляться со стыдом: так стыдно, что проще стать демонстративно бесстыжим.
Иногда это выглядит как колебание: «я хочу проявиться, но не могу, потому что боюсь, что случится что-то такое». Когда человек боится, бывает, что он как будто вообще ничего не чувствует и «сидит» в этом состоянии, не замечая его. Если в терапии клиент попадает в эту зону, становится видно, что он сам не присваивает себе стыжение, а как будто приписывает его другим: «мне кажется, что другие люди на меня смотрят вот так». При этом часть людей вообще не включена в то, что происходит, они заняты своим, и если их спросить, они «вообще не про это». Но человек остается в изоляции, и именно изоляция поддерживает стыд.
А способ справляться со стыдом — как раз выйти из изоляции. Как только появляется связь, стыд уменьшается. Как только я понимаю, что я такой же, как другие люди, что я не один в этом, становится легче. Потому что два основных послания стыда — «я недостаточно хороший» и «кто ты такой вообще?» Люди часто говорят себе: «Кто ты такой? Посмотрите на него». И это не из воздуха рождается: это привычка обращаться с собой, которая когда-то была сформирована через стыжение и угрозу утраты связанности. В терапии один из способов обходиться со стыдом — делать для человека эту «картинку» явной, помогать увидеть, как именно он сам себя стыдит и как устроен этот внутренний наблюдатель.
Про наблюдателя можно сделать маленький эксперимент: рискнуть просто встать в аудитории, медленно оглядеться и посмотреть на других людей. Что происходит? Появляется смущение. В норме, когда за человеком наблюдают, возникает смущение, но у очень многих возникает именно стыд. Почему так? Потому что в нашей культуре и во многих соседних культурах, европейских в том числе, как будто нет идеи, что за тобой могут наблюдать с любовью. Даже мысль такая не приходит: если на меня смотрят, значит, меня оценивают.
С этим вы особенно сталкиваетесь у клиентов, которые работают в пространстве сцены. Чего они боятся? Облажаться. Больше всего они боятся стыда, потому что когда я оказываюсь наблюдаемым, поверить, что эти люди меня любят, сложно. И тут возникает большое противоречие: чтобы связаться, важно быть увиденным. Причем увиденным глубоко. Мы связываемся с теми, кто нас видит, перед кем мы рискуем открыться. Не столько с теми, кто может открыться перед нами, сколько с теми, перед кем мы сами решаемся открыться, то есть решаемся быть увиденными. Одна сторона преодоления стыда идет через разрыв изоляции, но разрыв изоляции возвращает к уязвимости.
Здесь появляется тема экзистенциального стыда, который может быть регулятором близости. Когда-то я читала об этом и сначала думала: наблюдая за маленькими детьми, не видно, чтобы они прямо стыдились. Но потом я стала смотреть на детей, которые уже начинают держать головку, которых поддерживают на руках: если подойти к ним слишком близко, они как будто прячутся, отворачиваются, «сворачиваются» в себя. Если понаблюдать, видно, что при слишком близком приближении они как будто смущаются. И я поняла, что когда интимность повышается, появляется это чувство — как регулятор того, что мы подошли слишком близко.
Возникает вопрос: стыд и смущение — это одно и то же или разные явления? Можно думать об этом как о разной степени: от растерянности, которая бывает еще раньше, к смущению, а дальше — к стыду. И еще важный момент: если у человека появляется опыт того, что на него могут смотреть с любовью, например в терапии, то в смущении может быть не только стыд, но и удовольствие. Этот вопрос про удовольствие важный, но прежде стоит договорить про экзистенциальную часть.
Когда мы приближаемся друг к другу и пересекаем границу интимности, стыд может срабатывать как сигнал: «слишком близко». Это особенно заметно в терапевтических группах. Бывает, что человек приходит и сразу «вываливает» что-то очень личное, и группа сидит в ошеломлении: как будто слишком глубоко, слишком быстро и слишком далеко. Но даже если сближаться постепенно, все равно в какой-то момент, даже с близким человеком, возникает смущение, а иногда и достаточно сильный стыд. Люди иногда гасят его сексом: начинают заниматься сексом, и как будто все проходит. Но интимная близость, связанная именно с уязвимостью, остается: за этой границей интимности я очень хрупкий, появляется моя потребность, чтобы меня не отвергли таким, какой я есть.
Это глубокая тема, и она заслуживает работы в терапии. Важно, чтобы терапевт мог пережить этот момент вместе с клиентом: момент открытости, когда терапевт тоже может быть уязвимым. Уязвимость терапевта здесь — это возможность находиться в интимной зоне с клиентом, потому что в этом месте терапевт тоже раним. Клиент может сказать что-то болезненное, а клиенту часто кажется, что терапевт неуязвим: «проработанный», значит, боли не чувствует. Но речь скорее о способности оставаться с трудными чувствами. В терапии есть иллюзия, что можно жить без трудных чувств, но если быть живым, то все чувства присутствуют. И это место связано с экзистенциальной встречей — возможностью на границе контакта встретиться двумя интимными зонами.
Если клиент получает такой опыт в терапии, он может перенести его в реальную жизнь и попробовать действительно встречаться. Иногда люди живут годами друг с другом, но не встречаются вот именно так. Я помню, после одного семинара, который я вела, я попробовала встретиться с моей мамой на таком уровне. Это было очень трогательно. Мое переживание было совсем другое, чем привычные паттерны: обычно она мне что-то бурчит, я ей что-то в ответ, а тут появилась возможность приоткрыться интимной зоной. Это страшно, потому что туда легко могут «ударить» прямо в самое уязвимое место.
У меня сегодня на группе была история с участницей, с которой у нас явно отношения, связанные с переносом и контрпереносом. Я не очень люблю эти слова, но смысл в том, что чувств там больше, чем просто «нейтрально друг к другу»: примешиваются чувства к другим авторитетным фигурам. Я предложила остановиться и не обязательно нападать. Я искренне верю, что можно оставаться уязвимым и при этом защищать себя. Я люблю метафору: мать больного ребенка очень взволнована, может плакать, но при этом она может много чего сделать. Уязвимость не равна неактивности или пассивности.
Теперь про удовольствие. На мой взгляд, стыд и удовольствие очень связаны. Во-первых, потому что большинство удовольствий стыдны: стыдно, когда ты видим со своим удовольствием. Стыд и удовольствие идут рядом. У мужчин, как правило, стыда меньше — удовольствия больше. У женщин, поскольку стыда больше, удовольствие уменьшается. Если этот баланс присваивать, признавать, что в возбуждении много удовольствия и что возбуждение — часть удовольствия, то это становится более переносимым. Многие знают опыт «делать что-то приятное и чуть-чуть стыдненькое» — это может быть очень притягательно. Важно, что не одному: когда возбуждение взаимное, появляется ощущение, что ты не один. И рядом со всем этим, конечно, есть и страх.
Дальше я возвращаюсь к теме стыда и уязвимости через гендерную оптику. Девочек и мальчиков стыдят по-разному. Культурное послание девочкам: важно быть хорошенькой, худенькой, скромной, использовать все ресурсы, чтобы хорошо выглядеть; успевать и за детьми, и готовить, и быть «удобной», и чтобы никто не заметил, что ты вспотела. Узнаваемая история. Индустрия красоты бесконечно подпитывает это: в нашей культуре на этом делают колоссальные деньги, и женщины очень страдают от стыда за то, как они выглядят. Быть аккуратненькой, «чтобы ничем не пахло», чтобы все было правильно и незаметно — это зона, с которой вы сталкиваетесь и в нарциссических темах, но в целом почти у всех женщин есть темы, связанные с этим стыдом.
У мужчин чаще стыд завязан на эмоциональный контроль, первенство, работу, высокий статус, силу и слабость. Слабость — самое страшное и для многих мужчин самое стыдное. На терапевтических группах иногда говорят: «пусть мужчины будут слабыми, это так хорошо», но если честно спросить женщин, как долго они готовы выдерживать мужскую слабость — сидеть рядом, пока он рыдает, «сопли», все такое, — обычно ответ: очень недолго. Это страшно, потому что мы сами ослабляемся. Для мужчин это еще и стыдно.
Меня тронуло высказывание одного мужчины: «у меня прекрасная жена и две дочки, но я уверен, что они предпочтут, чтобы я умер верхом на коне, чем упал с коня». Это многое объясняет: почему мужчины часто не сдаются и почему так ценится образ «каменной стены». Женщины же и говорят: «за мужем как за каменной стеной», а стены не плачут. Но и с женщинами похожая история: мужчина может говорить «да ладно, будь такой», но если женщина проваливается в депрессию на фоне того, что она «все это» не может сделать, начинает рыдать, рвать на себе волосы, с этим тоже долго не просуществуешь. Мы сильно уязвимы в этих культурных местах, и это зоны, с которыми в последнее время приходится много работать.
Как будто важная задача — восстанавливать чувствительность. Когда я говорю о восстановлении чувствительности, я имею в виду много внимания к телесным ощущениям и возвращение от «как я выгляжу» к «что я чувствую при этом». Многие люди с токсическим стыдом выросли в условиях, где никто не интересовался их чувствами. Интересовались достижениями и тем, как они выглядят.
Отсюда мы переходим к теме работы со стыдом у нарциссических клиентов, у людей с нарциссической травмой. Эта травма может быть связана с тем, что ребенка использовали как нарциссическое расширение родителей. Это те дети, которым говорили что-то вроде: «ты не взял серебро — давай золото», то есть постоянно поднимали планку. Такие люди могут быть грандиозными и хвастаться достижениями, а могут проваливаться в ничтожность. До терапии они доходят не так часто, а если доходят, то удержаться в терапии сложно. У меня есть опыт, что некоторых удается удерживать, но это трудно.
Сложность в том, что объем стыда, обесценивания и стыжения там огромный, и терапевту трудно выдерживать способ контакта такого человека. Иногда такие клиенты приходят и говорят: «по всем регалиям ты мне подошла». Контакт функциональный, отношения скорее «объект к объекту». И пойти в стыд очень сложно. Здесь появляется понятие реактивного образования: когда над стыдом стоит ярость. Человек вообще не может переживать стыд, и тогда включается принцип «лучшая защита — это нападение». Если вы прикасаетесь к месту, где у человека на самом деле стыд, вы легко получите «по голове»: стоит чуть-чуть надавить на эту точку, и в ответ будет атака. Обычно ярость сильная, потому что само чувство болезненное, и любое прикосновение к нему мгновенно вызывает нападение. Это означает, что человеку невыносимо столкнуться со своей человеческой частью, со своей слабостью. Большинство таких людей переживают стыд именно как слабость: в этом месте обнаруживается, что мне важны другие люди, мне важно, что они обо мне думают, как они меня видят.
И тут звучит еще одна реплика, которая иногда появляется: «как-то странно вообще, что стыдиться; наоборот, некоторые говорят, это клево, здорово, что это с тобой произошло».
Но удивляет другое: люди стыдятся универсальных вещей. Например, искренне что-то расскажут — и потом накрывает: «Зачем я это рассказывал? Теперь все знают про меня вот это. Зачем я открывался, зачем я это показала?» Часть людей переживают такие чувства именно в момент открытости. В терапии это первый важный кусок, и он очень ценен: способность открываться и замечать, что за этим приходит стыд.
Второй важный кусок связан с тем, что рядом со стыдом вы почти неизбежно наткнётесь на большой объём интроектов — как будто «осиновые колы», вбитые в человека. Если вы сталкиваетесь с токсическим стыдом, на них стоит сосредоточиться. Потому что часть этих интроектов уже переживается человеком как его собственные ценности: никто его не стыдит, а он сам стыдит себя. Это знакомо многим: показываете работу супервизору, он скажет пятнадцать вещей, которые ему понравились, и одну — которая «не так». На что вы обратите внимание? Конечно, на эту одну.
Одна из моих учителей в психодраматике, Марша Карп, когда супервизор начинал, могла спросить: «Какая у тебя была мама?» — «Очень критическая, очень стыдящая». И тогда она говорила: «Хорошо, я постараюсь тебя не критиковать». В этом смысле внутри как будто есть часть, наблюдатель, который всё время следит за мной. У людей с хроническим токсическим стыдом этот наблюдатель не смыкает глаз даже ночью. Как я спал, как я выглядел, что со мной было во сне, говорил ли я во сне — как будто даже там продолжается контроль. Есть анекдот про мужика, который уписывался во сне: просыпается рядом с женой, она спрашивает, какой сон снился. Он говорит: «Я падал на такие колья, на такие…» Она отвечает: «Господи, я бы уже умерла». В этом анекдоте смешно, но идея узнаваемая: как будто даже во сне человек продолжает «отчитываться».
Надо признать, что почти у каждого из нас есть какое-нибудь базовое чувство, в которое мы проваливаемся в плохой день. Есть люди, у которых таким базовым чувством становится стыд. Они меня очень трогают, потому что часто это действительно очень уязвимые люди, и это одна из самых трудных историй. У них наблюдатель не спит: как я спал, как я выглядел, как я то, как я сё — всё время идёт внутренний анализ.
Иногда это можно представить так: есть человек, а напротив него — мир. И есть ещё «прекрасная часть», голос, который подпиливает. В хороший день — не сильно: «Как ты живёшь, что ты делаешь, как вообще можно, а могу ли я, а хочу ли я…» Но если день плохой и что-то случилось, эта часть делает предательский ход: она переходит на сторону мира. И ты остаёшься один, без внутренней поддержки. Я иногда показываю это буквально на примере: есть человек, есть этот умный «кто-то», который знает, как надо жить, он же стыдящий наблюдатель, и есть мир. Когда всё более-менее, этот наблюдатель всё равно устраивает «референдум»: «Посмотри, у всех нормально, а у тебя, например, никаких людей нет. Припарковался не так. Что это такое?» А когда ты реально налажал, этот «чудесный зверь» переходит на сторону мира — и ты остаёшься без «папы и мамы», просто один.
Всем хотелось бы иметь такого папу, который, если на улице напал другой папа, заслонил бы и сказал: «Все пошли нафиг. Это мой сын, я вам его трогать не дам». А вместо этого внутренний «папа» говорит: «Ах ты говно такое. Как ты мог это сделать? Ты опозорил семью». Причём в самый момент, когда ты ошибся. Самое страшное, что мы интроицируем этот способ обращения с собой в трудной ситуации и начинаем говорить себе так же. Стоя перед людьми, перед которыми мы облажались, внутри как будто совершается предательство: я сам себя сдаю. И поскольку это мой голос, не чужой, он знает всю мою подноготную. Я могу людям сказать: «Мама заболела», а внутри-то я знаю, что я просто проспал. Я знаю, что не подготовился вчера. Я знаю всё, что скрываю. И этот внутренний голос использует это знание против меня.
Если клиенту хотя бы показать эту внутреннюю конструкцию, многие очень впечатляются. Это связано с тем, о чём я говорила раньше: публика, судья и тот, кто тебя судит или позорит. Люди начинают видеть, как у них внутри это устроено: в трудный день, когда поддержки и связанности нужно больше всего, я изолирую себя, а внутри разворачивается нападение на себя. Когда человек начинает осознавать, что он сам это создаёт, становится понятнее, что ему «не просто так хреново».
И есть ещё одна штука, которую мы почти не коснулись: «стыд стыда». Мне стыдно, что мне стыдно. И ещё стыдно за то, что мне стыдно, что мне стыдно. Это стыд в квадрате. Дальше уже можно пробовать работать с тем, что интроицировано: со стыдящим способом обращения с собой, с этим тоном.
Я вспоминаю свою историю: первый инструктор по вождению был очень стыдящий. Он любил говорить: «Ну куда ты поехал? Как можно такое делать? Какой ужас. Ты не могла почитать правила дорожного движения?» В какой-то момент он довёл меня до слёз, и я его оставила. Я была уже взрослая и решила найти другого. Нашла прекрасного инструктора, к нему после этого «перепрыгнуло» много людей. Он был совершенно чудесный: я, например, забыла снять ручник, а он спокойно и даже весело: «Кто-то что-то забыл сделать, кажется…» — и дальше что-нибудь лёгкое, без унижения. Иногда людям требуется немало времени, чтобы перестать говорить с собой в стыдящем тоне, потому что он становится привычным внутренним языком.
Есть ещё наблюдение: люди не любят стыдящих. Они стараются избегать их, потому что рядом всё время чувствуешь себя как-то плохо. Это свойственно и нарциссичным клиентам: они сами не понимают, откуда берётся дистанция. Они такие «прекрасные», у них всё идеально, и рядом с ними ты кажешься себе каким-то постоянно «налажавшим», несовершенным. Даже если они прольют кофе на штаны, у них всегда запасные штаны в машине — всё продумано. А ты рядом всё время как будто «не дотягиваешь». И это как раз говорит в пользу уязвимости: если ты уязвим, люди подходят ближе.
Важно и то, как мы обходимся со стыдом в воспитании. В ситуации, которую я описывала про мальчика, который играет со своими телесными деталями, мама может сказать: «Слушай, это важная игра, и в неё все играют. Взрослые тоже. Но мне важно тебе сказать: не надо в неё играть в очереди в поликлинику, в классе и вообще нигде в публичных местах». И при этом попробовать переживать свой стыд рядом с ним. Я думаю, это ему передастся, потому что мы эмоционально открытые системы: мы поневоле начинаем смущаться, и можем передать, как это регулируется. Если удаётся так цивилизованно справляться, у ребёнка будет меньше проблем с сексуальностью и с контактом со своим телом. Потому что чего только не говорят детям — «нос на руках вырастет» и так далее. А когда касаются двух самых постыдных тем, денег и секса, вокруг этого столько стыда, что просто колоссально. Взрослые часто так защищаются от столкновения со стыдом рядом с ребёнком, что избегают темы полностью, но ребёнок всё равно с этим сталкивается, только остаётся с этим один.
Дальше в обсуждении прозвучала мысль о том, что «хорошо травмированные» люди могут продолжать достигать и не остановятся. Если родители «хорошо постарались» и травма глубокая, вы не сможете просто так нарушить способность человека достигать: он будет продолжать. Возможно, он не пойдёт в политику, потому что окажется «недостаточно травмированным» для этого, но он может начать делать что-то для себя. И это важный поворот: заметить, что можно делать что-то для себя, а не только ради внешних целей и чужих ожиданий.
Я вспоминаю одного давнего клиента. Тогда я ещё, кажется, была почти не знакома с гештальтом, это было ещё до обучения гештальтерапии. Он уже был директором одной из крупнейших, чуть ли не третьей по месту финансовой компании в Киеве. Мы начали с его самого страшного переживания: он был из глубинки, вспоминал отца-алкоголика, серый подъезд, и говорил, что самое страшное — вернуться в то место. Их было трое университетских друзей, они создали совместный бизнес. Сначала всё было романтично, а потом, когда пошли большие деньги, стало совсем не романтично.
Наша терапия с ним закончилась на моменте, когда он рассказал сон. Ему нужно подняться вверх, есть две лестницы: одна маленькая, пыльная, запутанная, с паутиной; другая — парадная, большая. Но чтобы подняться по парадной лестнице, ему надо убить всех своих друзей. Во сне он их убивает и поднимается. И самое страшное, говорит он, что поднялся и понял: теперь убьют меня. Там было какое-то большое открытое пространство. В тот момент он осознал свою очень сильную потребность во власти. После этого он ещё немного походил и остановил терапию: «Похоже, если я буду всё это осознавать, я должен буду как-то перестать. А я не готов». Мы расстались. Он действительно забрал себе почти весь бизнес и сделал то, чего хотел. То есть такие вещи не всегда останавливают людей.
При этом мне кажется, что в целом терапия может сдвигать фокус с «достигать ради других» на «замечать себя». Я помню, как я у него спрашивала: «Чего ты хочешь?» Он отвечал: «Хочу построить дом в Англии для своей семьи». Я снова: «Чего ты хочешь?» — «Хочу, чтобы сын учился там». На шестой вопрос он, кажется, устал: «Чего ты ко мне пристал?» А я говорю: «Потому что я не могу услышать ни одну твою потребность. Я слышу только про других и про достижения». И он сказал вещь, которая меня очень тронула: «Я хочу мороженого». Выяснилось, что последние пять лет он не ел мороженого, хотя был богатым человеком, с красивыми часами и всем таким. Большой прорыв мог бы быть в том, что он пошёл и купил мороженое в железной такой креманочке, как в детстве, и сидел ел. Это его очень затронуло: простая вещь, но про него. Мне кажется, если он хоть немного принесёт это в свою жизнь, уже будет хорошо.
Я многих предупреждаю, что терапия — асоциальный проект. Это правда, особенно гештальтерапия, потому что она спрашивает: «Чего ты хочешь? Что тебе нужно? Что для тебя важно?» Люди иногда строят бизнес на таких ценностях, что важно понимать последствия. Но мне кажется, если люди легче переживают стыд, они могут быть в большей близости, у них больше творчества, и я верю, что это может помогать и в бизнесе тоже, потому что там много того, что останавливает и ограничивает.
В конце прозвучал вопрос: «Прорабатывать в терапии стыд — это самому переживать стыд, как-то прорабатывать, увидеть наблюдателя. Есть ещё что-то?» Для меня главная идея — восстановление чувствительности. Восстановление чувствительности, в том числе к стыду, и возможность его переживать. Соответственно, любые способы прерывания, которыми человек это делает, важны. В основном это интроекция, как вы уже видите из того, о чём мы говорили, и важно, чтобы вы могли с этим работать. И, конечно, важна ваша возможность находиться в контакте: не самому переживать вместо клиента, а поддерживать переживание клиента.
