Опыт в группах

1

В начале 1948 года Профессиональный комитет Тавистокской клиники попросил меня вести терапевтические группы, используя мою собственную технику. При этом я не имел возможности узнать, что именно Комитет подразумевал под этим, однако было очевидно, что, по их мнению, я уже раньше «вел» терапевтические группы. Это было верно в том смысле, что у меня действительно был опыт попыток убедить группы, состоявшие из пациентов, сделать изучение своих напряжений задачей всей группы, и я предположил, что Комитет имел в виду, что они готовы позволить мне снова заняться этим. Меня смутило то, что Комитет, по-видимому, полагал, будто пациентов можно излечить в таких группах. С самого начала это заставило меня подумать, что их представления о том, что происходит в группах, членом которых я являюсь, сильно отличаются от моих. В самом деле, единственное излечение, о котором я мог говорить с уверенностью, относилось к сравнительно незначительному моему собственному симптому — вере в то, что группы могут благосклонно относиться к моим усилиям. Тем не менее я согласился; и таким образом, в свое время, я оказывался сидящим в комнате с восемью или девятью другими людьми — иногда больше, иногда меньше, — иногда с пациентами, иногда без них. Когда члены группы не были пациентами, я часто оказывался в довольно странном затруднении. Я опишу, что происходит.

В назначенное время члены группы начинают приходить; отдельные люди некоторое время беседуют друг с другом, а затем, когда собирается определенное число участников, на группу опускается тишина. Через некоторое время снова начинается разрозненный разговор, а затем вновь наступает тишина. Мне становится ясно, что я в некотором смысле являюсь фокусом внимания группы. Более того, я осознаю, что испытываю неловкое чувство, будто от меня ожидают, что я что-то сделаю. В этот момент я доверяю группе свои тревоги, замечая, что, каким бы ошибочным ни было мое отношение, я ощущаю именно это.

Вскоре я обнаруживаю, что моя откровенность принимается не слишком хорошо. Более того, возникает некоторое возмущение тем, что я выражаю такие чувства, не проявляя, по-видимому, понимания того, что группа вправе ожидать от меня чего-то. Я с этим не спорю, а ограничиваюсь тем, что указываю: очевидно, группа не получает от меня того, что, по ее мнению, имеет право ожидать. Я задаюсь вопросом, каковы эти ожидания и что их вызвало.

Дружелюбие группы, хотя и подвергнутое серьезному испытанию, позволяет ей сообщить мне некоторую информацию. Большинству участников сказали, что я буду «вести» группу; некоторые говорят, что у меня есть репутация человека, который много знает о группах; некоторые считают, что я должен объяснить, что мы собираемся делать; некоторые думали, что это будет своего рода семинар или, возможно, лекция. Когда я обращаю внимание на то, что все эти представления, как мне кажется, основаны на слухах, появляется ощущение, будто я пытаюсь отрицать свою значимость как «ведущего» групп. Я чувствую и говорю, что очевидно: у группы были определенные благоприятные ожидания и убеждения относительно меня, и они глубоко разочарованы, обнаружив, что они не соответствуют действительности. Группа убеждена, что эти ожидания верны, а мое поведение является провокационно и намеренно разочаровывающим — как если бы я мог вести себя иначе, если бы захотел, и веду себя так исключительно из вредности. Я указываю, что группе трудно признать, что это и есть мой способ ведения групп, или даже что мне вообще следует позволить вести их таким образом.

На этом этапе разговор, как мне кажется, указывает на то, что группа изменила свою цель.

Пока группа определяется с новым направлением, возможно, будет полезно, если я попытаюсь дать читателю некоторое объяснение поведения, которое к этому времени может озадачивать его не меньше, чем саму группу. Разумеется, мне и в голову не пришло бы делать это в группе, но читатель находится в ином положении, нежели мужчина или женщина, у которых имеется гораздо больше оснований для суждений, чем написанное слово. У читателя могли возникнуть несколько вопросов. Он может подумать, что мое отношение к группе искусственно наивно и, безусловно, эгоцентрично. Почему группа должна быть вынуждена обсуждать такие несущественные вещи, как личность, история, карьера и тому подобное одного человека? Я не могу надеяться дать сколько-нибудь полный ответ на подобные вопросы, но предварительно скажу, что не считаю, будто я заставлял группу обсуждать меня самого, хотя и согласен, что группа была вынуждена это делать. Каким бы неуместным это ни казалось по отношению к цели встречи, сосредоточенность на моей личности, безусловно, навязывалась сама собой, хотя это и могло быть нежелательно как для группы, так и для меня. Я лишь констатировал то, что, по моему мнению, происходило. Разумеется, можно утверждать, что я спровоцировал эту ситуацию, и следует признать, что это вполне возможно, хотя я так не считаю. Но даже если предположить, что мои наблюдения верны, можно задаться вопросом, какой полезной цели они служат. Здесь я могу лишь сказать, что не знаю, служат ли они какой-либо полезной цели. Я также не вполне уверен в природе такого рода наблюдений. Было бы соблазнительно, по аналогии с психоанализом, назвать их интерпретациями группового переноса, но, думаю, любой психоаналитик согласился бы со мной, что, прежде чем такое описание можно было бы оправдать, необходимо было бы оценить большое количество данных, полученных в группах. По крайней мере, я могу сослаться на то, что подобные наблюдения спонтанно и естественно возникают в повседневной жизни, что мы не можем избежать их, бессознательно если не сознательно, и что было бы весьма полезно, если бы мы могли чувствовать, что, делая такие наблюдения, мы имеем дело с фактами. Мы постоянно испытываем воздействие того, каким, как нам кажется, является отношение группы к нам, и сознательно или бессознательно поддаемся влиянию нашего представления об этом. Сразу видно, что из этого не следует, что нужно выпаливать это вслух тем способом, каким я до сих пор описывал свое поведение в группе. Это, признаюсь, следует считать странным, хотя, если бы требовался прецедент, мы все знакомы с определенными типами людей, особенно с теми, кто склонен чувствовать себя преследуемым, которые ведут себя подобным образом. Не самый удачный прецедент, подумает читатель, и вскоре станет очевидно, что так думает и группа. Однако сейчас необходимо вернуться к группе, которую мы оставили в процессе смены курса.

Первое, что бросается в глаза, — это улучшение, произошедшее в атмосфере. Mr. X, обладающий приятным характером, взял на себя руководство группой и уже предпринимает шаги, чтобы исправить плачевную ситуацию, созданную мной. Но я создал бы ошибочное впечатление, если бы казалось, что мы можем наблюдать эту группу со стороны, в отстранении, поскольку Mr. X, заботящийся о благополучии группы, вполне справедливо обращает свое внимание на источник неприятностей, которым, с его точки зрения, являюсь я. Видно, что у него есть весьма четкое представление о том, что следует немедленно заняться теми элементами в его группе, которые разрушают мораль и доброжелательность. Поэтому он прямо спрашивает меня, какова моя цель и почему я не могу дать прямого объяснения своему поведению. Я могу лишь извиниться и сказать, что, помимо ощущения того, что утверждение о моем желании изучать групповые напряжения, вероятно, является весьма неадекватным описанием моих мотивов, я не могу пролить свет на его проблему; он находит значительную поддержку у группы, когда, получив этот весьма неудовлетворительный ответ, он обращается с вопросами к одному-двум другим участникам, которые кажутся более готовыми к сотрудничеству и более откровенными, чем я. Однако, как мне кажется, я улавливаю некоторое нежелание группы следовать его руководству с полной отдачей. Несогласные, по-видимому, успокоили себя мыслью, что Профессиональный комитет Тавистокской клиники, должно быть, имел какую-то вескую цель, заявляя, что именно я должен вести группу; создается впечатление, что они решительно настроены верить в ценность опыта участия в группе, ведомой мной, несмотря на все свои наблюдения до сих пор.

Тем не менее Mr. X добивается определенного успеха. Mr. Y сообщает ему, что он является инспектором службы пробации⁴ и пришел, чтобы получить научные знания о группах, которые, как он считает, были бы для него полезны. Mr. R, хотя и не связан с этим профессионально, всегда интересовался научным изучением групп. Mr. X, Mr. Y и Mr. R также сообщают некоторые сведения о своем прошлом и объясняют, почему они считают, что научное исследование могло бы им помочь.

Но теперь, по-видимому, начинают возникать трудности. Другие члены группы оказываются не столь откровенными, как Mr. Y и Mr. R. Кроме того, заметно некоторое раздражение по отношению к Mr. X уже за сам факт того, что он взял на себя инициативу. Ответы становятся уклончивыми, и создается впечатление, будто даже та информация, которую удалось получить, была не совсем той, которая действительно требовалась. По мере того, как разговор становится все более вялым и бессвязным, я вновь начинаю чувствовать, что являюсь центром недовольства. Не вполне понимая почему, я высказываю предположение, что в действительности группа хочет знать мои мотивы присутствия здесь, и, поскольку они не были выяснены, ее не удовлетворяет никакая замена.

Ясно, что моя интерпретация нежеланна. Один-два участника спрашивают, почему я вообще присваиваю себе любопытство, которое, по-видимому, вполне оправдано и не требует дальнейших объяснений. У меня складывается впечатление, что выражаемой мной точке зрения придается крайне малое значение как возможному объяснению происходящего. Она либо игнорируется, либо воспринимается как свидетельство искаженного взгляда с моей стороны. Вдобавок мне совершенно не ясно, является ли мое наблюдение, каким бы точным оно ни было, действительно самым полезным в данный момент. Но я его уже сделал и готов наблюдать за тем, что последует.

Следует пояснить, что это сухое описание не передает эмоционального состояния группы в данный момент. Mr. X, по-видимому, подавлен тем, что его инициатива была плохо принята, а остальные члены группы находятся на разных стадиях дискомфорта. Со своей стороны я должен признать, что эта реакция мне знакома по каждому случаю моего участия в группах. Поэтому я не могу просто списать ее на особенность именно этой группы. Для меня очевидно, что, как бы группа ни относилась к Mr. X, у нее есть куда более серьезные сомнения в отношении меня самого. В частности, я подозреваю, что под вопросом оказывается моя личность, особенно моя способность к социальным отношениям и, следовательно, моя пригодность к той роли, которую от меня ожидают. В рассматриваемой нами группе недовольство происходящим, и особенно моей ролью в этом, достигло такой степени, что даже дальнейшее существование группы начинает казаться мне сомнительным. В течение нескольких мучительных мгновений я опасаюсь, что все закончится тем, что мне придется объяснять Профессиональному комитету, что их проект потерпел неудачу из-за неспособности группы выносить мое поведение. По их выражениям я подозреваю, что сходные мрачные мысли, хотя и по-другому направленные, посещают и остальных членов группы.

В напряженной атмосфере мои собственные мысли тоже не приносят особого утешения. Во-первых, у меня есть недавние воспоминания о группе, в которой открыто высказывались предложения о моем исключении; во-вторых, мне довольно часто приходится переживать ситуацию, когда группа, ничего не говоря, просто игнорирует мое присутствие и исключает меня из обсуждения столь же эффективно, как если бы меня там вовсе не было. В некоторых кризисных ситуациях такого рода реакция принимала более мягкую форму — звучали предположения, что я уже сам исключил себя из группы и что именно этим затрудняю ход дела, не участвуя в обсуждении. Настолько мягкая реакция бывает довольно успокаивающей, но я не могу забыть, что, когда я впервые попытался применять подобные методы, эксперимент был прекращен моим фактическим отстранением от должности. Мне хотелось бы верить, что тогдашнее увольнение было вызвано совпадением обстоятельств, однако я помню, что даже в этом случае пациенты, с которыми я работал, постоянно предупреждали меня, хотя я и не знал на каком основании, что предпринимаются серьезные попытки саботировать эту схему. Таким образом, в описываемой ситуации у меня есть все основания считать, что недовольство реально и вполне может привести к распаду группы.

Однако на этот раз мои тревоги ослабевают благодаря новому повороту событий. Mr. Q высказывает мысль, что логические доводы на данном этапе вряд ли позволят получить желаемую информацию, и что, возможно, я не хотел бы объяснять, почему даю такую интерпретацию, поскольку это противоречило бы идее оставить группе возможность самой пережить природу групповых феноменов. Он утверждает, что, в конце концов, у меня, должно быть, есть веские основания занимать именно такую позицию. Напряжение в группе немедленно спадает, и становится заметным гораздо более дружелюбное отношение ко мне. Очевидно, что группа в целом по-прежнему высоко меня оценивает, и я начинаю чувствовать, что, возможно, был несправедлив к ней, будучи недостаточно откровенным. На мгновение меня тянет загладить вину и ответить на эту перемену каким-нибудь объяснением своего поведения. Затем я останавливаю себя, понимая, что группа просто вернулась к своему прежнему настрою — настаивать на том, что слухи являются фактами; поэтому вместо этого я указываю, что теперь группа, по-видимому, пытается уговорить меня исправиться и подстроиться под ее желание, чтобы мое поведение больше соответствовало тому, что для нее привычно или ожидаемо в других сферах. Я также замечаю, что группа, по существу, проигнорировала то, что сказал Mr. Q. Акцент был смещен с его намерения лишь на одну часть его высказывания, а именно на мысль о том, что я, в конце концов, вероятно, знаю, что делаю. Иными словами, отдельному члену группы оказывается трудно донести до нее смыслы, отличные от тех, которые группа сама желает принимать.

На этот раз группа действительно раздражена, и необходимо пояснить, что у нее есть на это полное право. Совершенно ясно, что никто никогда не объяснял ее членам, что значит находиться в группе, в которой присутствую я. Впрочем, никто никогда не объяснял и мне, каково это — быть в группе, в которой присутствуют все отдельные члены данной группы. Но я должен признать, что до сих пор единственным человеком, чье присутствие было признано неприятным, являюсь я сам, так что любые мои жалобы не обладают той же обоснованностью, что жалобы других участников. Для меня становится еще более очевидным, что в ситуации, в которой я оказался, присутствует некое весьма поразительное противоречие. Я тоже слышал слухи о ценности моего вклада в группы; я сделал все возможное, чтобы выяснить, в чем именно состоит эта необыкновенная ценность, но не смог получить никакой информации. Поэтому я легко могу понять группу, считающую, что она вправе ожидать чего-то иного, чем то, что фактически получает. Я вполне понимаю, что мои высказывания должны казаться группе столь же неточными, как обычно бывают взгляды человека на собственное положение в данном обществе, и, кроме того, иметь очень малое значение или важность для кого-либо, кроме меня самого. Поэтому я чувствую, что должен попытаться представить более широкий взгляд на ситуацию, чем делал до сих пор.

Исходя из этого, я говорю, что, по моему мнению, мои интерпретации тревожат группу. Более того, что группа интерпретирует мои интерпретации как раскрытие природы моей личности. Несомненно, предпринимаются попытки рассматривать их как нечто, в какой-то мере описывающее психическую жизнь группы, но эти попытки затмеваются подозрением, что мои интерпретации, будучи интерпретированными, проливают больше света на меня самого, чем на что-либо иное, и что открывающееся при этом резко расходится с ожиданиями, которые у членов группы были до их прихода. Это, как мне кажется, должно быть крайне тревожным, но, помимо любых подобных соображений, мы должны признать, что, возможно, члены группы слишком легко предполагают, будто надпись на коробке является хорошим описанием ее содержимого.

Теперь мы должны признать, что достигнута кризисная точка, поскольку члены группы вполне могли обнаружить, что участие в группе, членом которой являюсь я, оказывается опытом, которого они не желают иметь. В этом смысле мы должны откровенно признать, что некоторым участникам может потребоваться уйти — точно так же, как человек может захотеть покинуть комнату, в которую он вошел, находясь под ошибочным впечатлением. Я сам не считаю, что это вполне точное описание ситуации, поскольку, как я напоминаю группе, в самом начале она крайне неохотно допускала саму возможность того, что ее представления, основанные на слухах обо мне, могли быть недостаточно проверены. Поэтому, по моему мнению, те, кто чувствует себя введенным в заблуждение другими и теперь желает выйти, должны серьезно задуматься о том, почему они столь упорно сопротивлялись любым высказываниям, ставившим под сомнение обоснованность их веры в ценность моего вклада в группу.

На этом этапе необходимо сказать, что я считаю эмоциональные силы, лежащие в основе данной ситуации, чрезвычайно мощными. Я ни на мгновение не верю, что объективный факт — а именно, что я всего лишь один из членов группы, обладающий некоторой степенью специализированных знаний и в этом отношении ничем не отличающийся от любого другого участника, — может быть принят. Силы, противостоящие этому, слишком велики. Одна внешняя группа — то есть Клиника, взявшая на себя ответственность за утверждение, что именно я должен вести группу, — скрепила своей властью миф неизвестных масштабов; но помимо этого я уверен, что группа в целом совершенно не способна сталкиваться с внутренними эмоциональными напряжениями, не веря при этом, что у нее есть некий своего рода Бог, полностью ответственный за все происходящее. Поэтому приходится признать, что независимо от того, какие интерпретации будут даны — мной или кем-то другим, — весьма вероятно, что группа будет переинтерпретировать их в соответствии со своими собственными желаниями, точно так же, как мы только что видели на примере высказывания Mr. Q. В связи с этим становится важным указать, что средства коммуникации внутри группы крайне ненадежны и совершенно непредсказуемы в своем действии. В самом деле, можно почти подумать, что было бы менее вводящим в заблуждение, если бы каждый отдельный член группы говорил на языке, неизвестном остальным. Тогда было бы меньше риска предполагать, что мы понимаем то, что говорит тот или иной человек.

Теперь группа с некоторой обидой, но скорее с тревогой, чем с обидой, обращается к другому своему члену. У меня создается впечатление, что они ищут в нем лидера, но без какой-либо подлинной уверенности в том, что он может им быть. Это впечатление усиливается тем, что сам этот человек проявляет всяческое стремление стереть себя, уйти в тень. Разговор становится все более вялым и бессвязным, и я чувствую, что для большинства группы происходящее начинает становиться мучительным и неинтересным. Мне приходит в голову новая мысль, и я делюсь ею.

Я говорю группе, что мне кажется: мы во что бы то ни стало хотим иметь лидера, и что лидер, которого мы хотим, по-видимому, должен обладать определенными качествами, с которыми мы соотносим качества различных людей, которых пробуем в этой роли. Судя по нашим отказам, мы, похоже, прекрасно знаем, чего хотим. В то же время, исходя из нашего опыта до сих пор, было бы очень трудно сказать, каковы именно эти желательные качества. Неочевидно также, зачем нам вообще нужен лидер. Время встреч группы уже установлено, и, по сути, не видно никаких других решений, которые группе необходимо принимать. Можно было бы предположить, что лидер требуется для того, чтобы отдавать эффективные распоряжения группе, осуществлять решения, принимаемые от момента к моменту; но если это так, то что в нашей нынешней ситуации заставляет нас думать, что лидер такого рода необходим? Это не может быть внешняя ситуация, поскольку наши материальные потребности и наши отношения с внешними группами стабильны и, по-видимому, не указывают на необходимость каких-либо решений в ближайшем будущем. Либо желание иметь лидера является неким эмоциональным пережитком, бесполезно действующим в группе как архаизм, либо существует некоторое осознание ситуации, которую мы еще не определили и которая требует присутствия такого человека.

Если мое описание того, каково это — быть в группе, членом которой я являюсь, было хоть сколько-нибудь адекватным, читатель должен был испытать некоторые сомнения, затаить определенные возражения и отложить множество вопросов для дальнейшего обсуждения. На данном этапе я хочу выделить для рассмотрения лишь две особенности группового опыта; первая из них — бесплодность группового разговора. Если судить по обычным стандартам социального общения, деятельность группы почти лишена интеллектуального содержания. Более того, если мы отметим, как предположения беспрепятственно переходят в разряд фактов и принимаются как таковые, становится ясно, что критическое суждение почти полностью отсутствует. Чтобы оценить этот момент, читатель должен помнить, что он читает этот отчет в спокойной обстановке, свободно пользуясь своим суждением. В группе ситуация иная. Какой бы она ни казалась на поверхности, она насыщена эмоциями, которые оказывают мощное и часто неосознаваемое влияние на индивида. В результате его эмоции возбуждаются в ущерб его суждению. Поэтому группа нередко бьется над интеллектуальными проблемами, которые, как кажется, отдельный человек без труда решил бы в иной ситуации, — убеждение, которое впоследствии окажется иллюзорным. Одной из главных целей нашего исследования вполне может оказаться именно изучение тех феноменов, которые вызывают эти нарушения рационального поведения в группе, — феноменов, существование которых я смог лишь обозначить описаниями фактов, имеющих к предмету нашего исследования не большее отношение, чем линии монохромного отпечатка к цветам картины, где цвет является решающим качеством.

Вторая особенность, на которую я должен указать, касается природы моего собственного вклада. Было бы приятно, если бы я мог теперь дать логическое изложение своей техники — той самой техники, которую, как помнится, Профессиональный комитет хотел, чтобы я применял, — но я убежден, что это было бы также весьма неточно и вводило бы в заблуждение. В последующих разделах я постараюсь как можно точнее описать то, что я говорю и делаю, но также намерен указать, что группы думают о том, что я говорю и делаю, — и не только для иллюстрации психической работы группы, но и для того, чтобы предоставить читателю как можно больше материала для формирования собственных выводов. Однако я хочу особо подчеркнуть один аспект моих интерпретаций группового поведения, который представляется группе — и, вероятно, читателю — лишь случайным проявлением моей личности, но который на самом деле является вполне намеренным: а именно то, что эти интерпретации, по-видимому, касаются вещей, не имеющих значения ни для кого, кроме меня самого.