Опыт в группах

3

В предыдущих разделах я объяснял тот вклад, который вношу в группу. Я говорил, что эмоциональная ситуация почти всегда напряженная и спутанная, так что психиатру, который неизбежно должен быть частью группы, нелегко понять, что происходит. Чувство фрустрации встречается часто, скука бывает острой, и нередко облегчение приносит лишь вспышка раздражения между членами группы. Когда данная мной интерпретация проясняет ситуацию, остававшуюся неясной неделями, за этим немедленно следует новый период неясности, столь же продолжительный.

Я «зондирую» эту запутанную ситуацию, размышляя о том, какое место я сам занимаю в эмоциях группы в данный момент, и мне нравится наблюдать — по крайней мере для собственного удовлетворения — какого рода лидерство осуществляют другие члены группы. Я предположил, что для прояснения напряжений группы полезно допустить существование групповой ментальности. Этим термином я обозначаю то, что, как мне кажется, является единодушным выражением воли группы, выражением воли, в которое индивиды вносят вклад анонимно. Я говорил, что, по моему мнению, этот феномен в психической жизни группы создает для индивида трудности в достижении его целей. Моим третьим и последним постулатом была групповая культура — термин, которым я обозначал те аспекты поведения группы, которые, по-видимому, рождаются из конфликта между групповой ментальностью и желаниями индивида. Я привел несколько примеров, чтобы в конкретных терминах проиллюстрировать, что я имел в виду, и какие переживания привели меня к выдвижению этих понятий.

Давая интерпретации группе, я избегаю таких терминов, как «групповая ментальность»; используемые выражения должны быть как можно проще и точнее. Так, говоря о том, что я называю групповой ментальностью, я мог бы сказать: «Мне кажется, за последние пять минут группа сплотилась, чтобы сделать неприятно любому, кто говорит или делает что-либо, помогающее мне давать дальнейшие интерпретации». Затем я описал бы факты, показывающие, как именно группа это сделала, и почему я подумал, что группа действовала как команда, даже если мне не удалось уловить, каким образом это командное действие было организовано. Если бы я считал, что у меня есть какие-то доказательства того, как это было достигнуто, я бы их привел.

Или я мог бы сказать, говоря о том, что я называю групповой культурой: «Сейчас мы ведем себя так, как если бы были равными — взрослыми мужчинами и женщинами, свободно обсуждающими проблему вместе, с терпимостью к различиям мнений и без озабоченности “правом” выражать свою точку зрения».

Или, говоря об индивиде, я мог бы сказать: «Mr. X испытывает затруднение, потому что хочет, чтобы его проблему рассмотрели, но чувствует, что у него будут неприятности с остальной группой, если он будет настойчиво продолжать».

Я привел этот последний пример, чтобы показать, что ситуацию столь же легко можно было бы описать в терминах групповой ментальности, как и в первом примере. Само по себе это не столь важно, но психиатр должен решить, какое описание лучше всего проясняет ситуацию для него, а затем — в каких терминах ему следует описать ее группе.

Я больше не буду задерживаться на том, как следует формулировать интерпретации; это важно, но, как я думаю, вряд ли может быть легко передано в книге. Поэтому я буду исходить из того, что читатель понимает: ситуацию следует описывать в конкретных терминах, а информацию давать как можно более полно и точно, не упоминая теоретические концепции, на которых основаны собственные взгляды психиатра.

Как работало на практике использование этих трех понятий — групповой ментальности, групповой культуры и индивида — как взаимозависимых феноменов? Не слишком хорошо; я обнаружил, что группа реагирует раздражающе непоследовательно. Я мог давать интерпретации того рода, который набросал, и время от времени последующая реакция могла быть объяснена как логическое развитие из данной мной интерпретации, но встречались и сбивающие с толку исключения. Группа менялась так, что я оставался в тупике и не мог применить свои теории так, чтобы это меня убедило. Либо я чувствовал, что они неприменимы, либо, наоборот, что они освещают какой-то аспект ситуации, не имеющий значения.

Мне бы хотелось привести конкретные примеры, но я не могу записать то, что в действительности было сказано, и, кроме того, дыры в моих теориях пробивали не сами слова, а эмоция, сопровождавшая их. Поэтому я прибегну к откровенно субъективному изложению.

Я говорил, что эффект интерпретации был непоследовательным; однако со временем мне показалось, что начинают повторяться некоторые поведенческие паттерны, и в частности один, который выглядел так: два члена группы оказывались вовлечены в обсуждение; иногда обмен между ними едва ли поддавался описанию, но было очевидно, что они вовлечены друг в друга и что группа в целом тоже так считает. В таких случаях группа сидела в внимательной тишине — довольно удивительное поведение, учитывая нетерпимость невротика к любой активности, которая не сосредоточена на его собственной проблеме. Всякий раз, когда в группе у двух людей начинает складываться такого рода отношение — будь то мужчина и женщина, мужчина и мужчина или женщина и женщина, — кажется, что и для группы, и для самой пары это является базовым предположением: это отношение носит сексуальный характер. Как будто у двух людей не может быть никакой иной причины сближаться, кроме секса. Группа терпит эту ситуацию, и хотя между участниками происходит обмен понимающими улыбками, группа, похоже, готова позволить этой паре продолжать свой обмен сколь угодно долго. Бывают исключения, но их не так много, как можно было бы ожидать, учитывая, что у других членов группы немало того, что они хотели бы сказать.

Теперь ясно, что два человека в группе могут встречаться по самым разным причинам, помимо сексуальных; следовательно, между стремлением пары следовать той цели, которую они сознательно имеют в виду, и эмоциями, вытекающими из базового допущения, что два человека могут встречаться вместе лишь с одной целью — и целью сексуальной, — должно возникать значительное напряжение.

Со временем пара замолкает и, если их спрашивают почему, легко находит множество веских объяснений — они не хотят монополизировать разговор; они уже сказали все, что хотели. Я не отрицаю обоснованности этих объяснений, но добавил бы еще одно: осознание того, что их контакт либо не соответствует базовому допущению группы, либо, напротив, соответствует ему, но не согласуется с другими представлениями о том, какое поведение допустимо на людях.

Любого, кто применял исследовательскую технику, зависящую от присутствия двух людей, а психоанализ является именно такой техникой, можно рассматривать не только как участника исследования одного ума другим, но и как исследователя ментальности не группы, а пары. Если мое наблюдение базового допущения группы верно, неудивительно, что подобное исследование, по-видимому, демонстрирует центральное положение сексуальности, при том что другие эмоции оказываются более или менее вторичными.

Если базовое допущение относительно пары состоит в том, что она собирается ради секса, то каково базовое допущение в группе относительно людей, собравшихся в группу? Базовое допущение состоит в том, что люди собираются в группу ради сохранения самой группы. Нередко обсуждения становятся утомительными из-за сосредоточенности на отсутствующих членах как угрозе целостности группы и на присутствующих как добродетельных за сам факт присутствия. Человек, не привыкший к подобного рода группам, был бы удивлен, обнаружив, как долго группа предположительно умных людей может вращаться вокруг этого крайне ограниченного круга тем, словно обсуждение доставляет им эмоциональное удовлетворение. Нет никакой заботы о том, чтобы сделать группу достойной сохранения; более того, протесты против того, как группа тратит свое время, или любые предложения изменить характер деятельности считаются не относящимися к обсуждению предполагаемого распада группы. Вне группы, а иногда и внутри нее, индивиды считают, что способ, которым группа проводит свое время, может определять степень желания людей быть ее членами; однако в группе требуется немало времени, прежде чем индивиды перестают быть под властью чувства, что сама принадлежность к группе является самоцелью.

Мой второй пункт состоит в том, что группа, по-видимому, знает лишь два способа самосохранения: борьбу или бегство. Частота, с которой группа, действуя как группа, прибегает к одной или другой из этих двух процедур — и только к ним — для решения всех своих проблем, впервые заставила меня заподозрить возможность существования базового допущения относительно самого факта образования группы. Клинические наблюдения дают столь же веские основания утверждать, что базовое допущение состоит в том, что группа собралась ради борьбы-бегства, как и в том, что она собралась ради сохранения группы. Последнее является удобной гипотезой для объяснения того, почему группа, проявляющая нетерпимость к любой деятельности, не являющейся формой борьбы-бегства, тем не менее терпимо относится к образованию пар. Репродукция признается столь же важной, как борьба-бегство, для сохранения группы.

Сосредоточенность на борьбе-бегстве приводит к тому, что группа игнорирует другие виды деятельности или, если это невозможно, подавляет их, либо убегает от них. Базовое допущение группы о самой группе столь же резко конфликтует с другими представлениями о том, что может делать группа, как базовое допущение о паре конфликтует с иными представлениями о допустимой деятельности пар.

Из базового допущения о группе вытекает ряд производных допущений, некоторые из которых имеют непосредственное значение. Индивид чувствует, что в группе благополучие отдельного человека имеет второстепенное значение — на первом месте группа; при бегстве индивид оказывается брошенным; первостепенной является потребность выживания группы, а не индивида.

Базовое допущение группы резко противоречит представлению о группе, собравшейся для выполнения творческой задачи, и особенно — представлению о группе, собравшейся для работы с психологическими трудностями своих членов. Возникает чувство, что благополучие индивида не имеет значения, пока группа продолжает существовать, и что любой метод работы с неврозом, который не является ни борьбой с неврозом, ни бегством от его носителя, либо не существует, либо прямо враждебен благу группы; метод, подобный моему, не признается относящимся ни к одной из базовых техник группы.

Мы все живем в группах и имеем богатый, пусть и в значительной степени бессознательный, опыт того, что это значит. Поэтому неудивительно, что критики моих попыток использовать группы считают, что это либо жестоко по отношению к индивиду, либо является способом ухода от его проблем. Предполагается, что если человек как стадное животное выбирает группу, то он делает это для того, чтобы с чем-то бороться или от чего-то бежать.

Существование такого базового допущения помогает объяснить, почему группы показывают, что я, ощущаемый как выдающийся лидер группы, одновременно воспринимаюсь как уклоняющийся от своей задачи. Тот тип лидерства, который признается уместным, — это лидерство человека, мобилизующего группу для нападения на кого-то, либо, в качестве альтернативы, ведущего ее в бегство. В этом контексте я могу упомянуть, что когда вместе с Dr. Rickman я пытался провести эксперимент по лечению военнослужащих в Northfield Military Hospital, предполагалось либо, что мы пытаемся подготовить солдат к бою, либо, наоборот, что мы стремимся помочь большому числу уклонистов продолжать уклоняться. Мысль о том, что предполагается лечение, воспринималась как изощренный, но легко разоблачаемый обман. Мы узнали, что лидеров, которые ни дерутся, ни бегут, понять нелегко.

Итак, мы подошли к следующему: реакции на интерпретации, основанные на понятиях групповой ментальности, групповой культуры и индивида, показали, что мои теории были недостаточны. Повторное рассмотрение выявило существование базовых допущений относительно целей парных и групповых отношений. В свете этих базовых допущений я предлагаю модифицировать понятие групповой ментальности следующим образом:

Групповая ментальность — это единодушное выражение воли группы, формируемое вкладом индивида способами, о которых он не осознает, и оказывающее на него неприятное воздействие всякий раз, когда он думает или ведет себя вразрез с базовыми допущениями. Таким образом, она представляет собой механизм внутригрупповой коммуникации, предназначенный обеспечить соответствие групповой жизни базовым допущениям.

Групповая культура является функцией конфликта между желаниями индивида и групповой ментальностью.

Отсюда следует, что групповая культура всегда будет обнаруживать признаки лежащих в ее основе базовых допущений. К двум базовым допущениям, которые я уже описал, необходимо добавить еще одно. Это базовое допущение состоит в том, что группа собралась вместе, чтобы получить безопасность от одного индивида, от которого она зависит.

Приведенный выше отчет (с. 29–40) описывал группу, озадаченную различием между тем, чего они от меня ожидали, и тем, что они реально обнаружили. Присутствовала тревога, чтобы группа развивалась по хорошо установившимся линиям, например по образцу семинара или лекции. Хотя каждому отдельному участнику было понятно, что мы собрались для изучения групп и их напряжений, в самой группе такая деятельность с моей стороны не казалась постижимой. Когда появился альтернативный лидер, вскоре он тоже был отвергнут, и группа вернулась к своей приверженности мне, хотя и столь же неохотно признавая или принимая тот тип руководства, который я осуществлял. Я описывал стремление группы исключить меня из членства. В другом, сходном случае члены группы говорили мне, что предпринимаются попытки саботировать группу. В том разделе я сказал, что группе был нужен лидер для выполнения функции, для которой не было пространства, или, по крайней мере, функции, для которой я не наблюдал никакой возможности.

Мои пересмотренные теории позволили бы мне лучше понять ситуацию, чем я это сделал тогда; мои объяснения и интерпретации были бы более связными, если бы я мог соотнести их с только что описанными понятиями.

Во-первых, попытка использовать группу как семинар была направлена на то, чтобы удержать группу на утонченном и рациональном уровне поведения, пригодном для осуществления целей, которых индивиды хотели добиться; как будто группа осознавала, что без подобной попытки моя процедура приведет к вторжению такого рода группы, которая будет скорее препятствием, чем помощью в осуществлении сознательных желаний индивида.

Когда эта попытка провалилась, начала проявляться группа, которая, согласно моей теории, доминируется базовым допущением единства для целей борьбы или бегства.

С возникновением этой группы то руководство, которое осуществлял я, перестало распознаваться как руководство. В случае предупреждения о саботаже, будь я тем лидером, которого ожидала группа, я понял бы это как приглашение признать существование врага — первое требование для такого рода группы. Если ты можешь лишь сражаться или бежать, ты должен найти то, с чем сражаться или от чего бежать.

Замещающий лидер потерпел неудачу, но в этом отношении группа была необычной. По моему опыту большинство групп, не только пациентских, находят замену, которая вполне их удовлетворяет. Обычно это мужчина или женщина с выраженными параноидными тенденциями; возможно, если присутствие врага не очевидно для группы, следующим лучшим вариантом становится выбор лидера, по отношению к которому он есть.

Обзор моего прошлого группового опыта показывает, что этот опыт не противоречил моим пересмотренным концепциям. Теперь я перейду к применению этих теорий на практике.

Вот что произошло в группе, в которой я давал интерпретации, показывающие, как лечение вызвало неприятные чувства у членов группы. Эффект интерпретаций заключался в том, что участники ощущали, будто я угрожаю «хорошей» группе. В какой-то момент моя интерпретация опиралась на замечания Miss Y. Она выслушала то, что я сказал, и спокойно продолжила, как будто я вовсе не говорил. Через несколько минут, когда я дал другую интерпретацию того же рода, произошло то же самое; еще через несколько минут — снова. Группа погрузилась в молчание. В тот момент, когда Miss Y проигнорировала мою интерпретацию, я осознал, что группа сплотилась как группа; в этом у меня не было ни малейшего сомнения. К концу моей третьей интерпретации я был уверен не только в том, что группа сплотилась, но и в том, что она сделала это, чтобы положить конец моим вмешательствам. Я был уверен, что это решение воплощалось в Mr. X, который ни разу не сказал ни слова. Mr. X был человеком с сильными чувствами ненависти и выраженным страхом собственной агрессивности. Он говорил только тогда, когда группа была либо парной, либо группой, собравшейся для удовлетворения потребности в зависимости. В обоих типах группы, хотя он и говорил, он делал это с неуверенностью, по крайней мере до тех пор, пока сам не развился. Но в группе, собравшейся как группа, он сидел молча и производил впечатление глубоко эмоционально удовлетворенного. Именно такое впечатление он производил в этот момент моего рассказа.

Во время молчания я осознал, что еще один пациент в группе испытывает сильное эмоциональное удовлетворение. В некоторых отношениях он казался менее значимым, чем Mr. X, действительно подчиненным ему. Mr. M, так я его назову, сидел, устремив взгляд на Mr. X. Время от времени его глаза задумчиво скользили к другим членам группы, как будто он наблюдал, не желает ли кто-нибудь из них поймать его взгляд. Mr. M редко говорит о собственных трудностях. Он говорит так, словно хочет подбодрить группу, показывая, что откровенность не причиняет вреда; однако, если такова его цель, он должен терпеть неудачу, ибо более проницательные, несомненно, делают иные выводы из того, насколько отшлифованным и тщательно отобранным является его вклад. В этот раз, когда его взгляд задерживался на каком-либо человеке как приглашение говорить, это приглашение оставалось без ответа.

Miss J начала рассказывать о некотором дискомфорте, который она испытывала на работе. Закончив, она быстро вставила осторожную интерпретацию своего поведения. Затем она описала еще несколько эпизодов, но в конце концов отказалась от попытки игнорировать каменную враждебность группы и замолчала, заметив, что, вероятно, она слишком самосознательна, чтобы продолжать.

Miss H, которая попыталась заполнить образовавшийся разрыв, смогла произнести лишь несколько предложений, прежде чем сломалась.

После того как молчание продолжалось некоторое время, я заметил, что отдельные люди, в частности Miss J и Miss H, пытались продолжить лечение так, как, по их ощущению, оно должно было идти, — говоря о своих трудностях, отчасти потому, что считали это полезным для помощи мне, а отчасти потому, что хотели разрушить враждебное чувство в группе. Молчание, как мне казалось, можно было рассматривать и как выражение враждебности группы, и как выражение осознания индивидами того, что в существующей группе никакая созидательная работа невозможна.

Описанная мной ситуация была эмоциональной и трудно передаваемой через отчет о произнесенных словах. Именно такие эпизоды я имею в виду, когда говорю о том, что группа собирается как группа. Когда группа собирается таким образом, она становится чем-то столь же реальным и столь же принадлежащим человеческой жизни, как семья, но при этом она вовсе не является тем же самым, что семья. Лидер такой группы весьма далек от роли отца семейства. В некоторых особых эмоциональных состояниях, которые я опишу позже, лидер приближается к образу отца, но в такого рода группе любой участник, проявляющий родительские качества, вскоре обнаруживает, что у него нет ни статуса, ни обязанностей, ни привилегий, обычно связанных с отцом или матерью. Более того, поскольку от меня, как от психиатра, ожидается проявление родительских качеств, мое собственное положение в группе в этот момент становится аномальным, и это ожидание действует как дополнительная причина моего исключения из группы — дополнительная к тому факту, что мое поведение уже заставило группу объединиться против меня как против врага группы. Требуется авторитет, придаваемый моим положением психиатра, чтобы вообще удерживать меня в поле зрения, когда базовое допущение подразумевает, что человек, чья первичная забота направлена на благополучие индивида, здесь неуместен.

Mr. X не было нужды говорить в этой группе; он был един с группой, поскольку те чувства, в которых он более всего виноват, — его разрушительная ненависть, — являются чувствами, санкционированными базовым допущением, что группа собралась, чтобы сражаться или бежать.

Mr. M играл интересную роль; мне пришлось уделить ей пристальное внимание. Прежде чем я мог дать интерпретацию, которая была бы понятна группе, мне нужно было наблюдать выражение его лица и порядок, в котором он призывал членов группы к участию. Это было похоже на наблюдение за немым фильмом о человеке, дирижирующем оркестром: какую музыку он хотел вызвать? Функция Mr. M заключалась в поддержании враждебности, чтобы никто не мог не заметить моей полной неспособности произвести какие-либо изменения в ситуации.

Я снова и снова подробно обращал внимание на эмоциональные особенности этой ситуации. Я мог указать, что индивиды, выдвигавшие собственные трудности для помощи, игнорировались или подавлялись, что попытки быть конструктивными встречали такое же обращение, что между всеми членами группы, по-видимому, существовало тонкое взаимопонимание и что мы работали как команда во всем, что делали. Я мог показать, что различные члены группы, например Mr. M, общались с остальными посредством системы жестов, зачастую весьма тонких. Я добавлял, что, возможно, существуют и другие, еще не распознанные средства коммуникации, возможно потому, что наши способности к наблюдению пока весьма ограниченны.

Не совсем верно говорить, что мои интерпретации игнорировались. Происходило нечто, что заставляло меня чувствовать, что кое-что из сказанного мной воспринимается, но с точки зрения внешнего вида я мог бы быть отделен от остальной группы листом звуконепроницаемого стекла. Во всяком случае, мои интерпретации ни на йоту не изменили поведения группы, которая оставалась невосприимчивой в течение добрых тридцати минут, пока не истекло время. Как читатель может себе представить, мне пришлось задаться вопросом, почему не последовало никакой реакции. Теории снова могли быть ошибочными или, наоборот, мои интерпретации — неверными. На деле я чувствовал, что имею дело с ситуацией, сходной с той, которая возникает в психоанализе, когда отсутствие реакции пациента обнаруживается на последующей сессии как весьма частичное.

Фактически именно это и произошло. На следующей сессии группа представляла собой то, что я описал как группу, собравшуюся с целью образования пар. Однако я предпочел бы не продолжать описание этой группы, а вместо этого описать случай в другой группе, который лучше послужит прояснению перехода от одной групповой культуры к другой. В приведенном мной примере интерпретации, по-видимому, оказывали свое действие в промежутке между встречами. Теперь я хочу описать сессию, в которой изменение происходило непосредственно на глазах. Я выберу случай, когда переход был от группы борьбы–бегства.

Группа часто находилась в состоянии борьбы–бегства. В этот раз групповая культура стала крайне тягостной для ряда членов группы, и в этот момент один мужчина начал разговор со мной. Нельзя сказать, что он был бессодержательным, поскольку в нем было достаточно материала, чтобы требовать ответа. После нескольких фраз он оборвал разговор, как будто осознавая, что исчерпал свои ресурсы в искусстве говорить, ничего не говоря, и не желая продолжать до момента, когда это стало бы слишком очевидным. За ним последовала женщина, делавшая примерно то же самое. Оба вели себя так, словно были удовлетворены успехом своей попытки. Каждый из них по очереди повторил эту процедуру с еще двумя членами группы. В этот момент другие тоже попытались вести разговор в той же манере, что и первопроходцы, но было заметно, что беседы уже перестали быть бессодержательными.

Если бы я наблюдал такое поведение в психоанализе, я бы склонялся к мысли, что пациент стремится получить успокоение, установив, как он это ощущает, дружелюбный контакт со мной, не раскрывая при этом характера той тревоги, от которой он хочет быть успокоенным.

В групповой ситуации можно было бы сделать очень похожую интерпретацию, но если поведение должно было быть точно соотнесено с эмоциями данного времени и места, то интерпретация должна была придавать должное значение социальным функциям, которые выполняли индивиды. Соответственно, я интерпретировал их поведение как манипуляцию группой: они пытались разрушить культуру борьбы–бегства, устанавливая парные отношения. В качестве первого шага в этой процедуре они вступили в контакт со мной, потому что опыт подсказывал им, что я, вероятно, менее эмоционально вовлечен в групповую ситуацию и потому способен реагировать. Затем оставался лишь шаг, чтобы сделать то же самое с другими членами группы, и после этого прошло всего несколько минут, прежде чем группа перешла в состояние группы, собравшейся для образования пар. Как только это произошло, обсуждение индивидуальных проблем снова стало возможным.

Я сказал, что хотел привести этот пример, чтобы проиллюстрировать сам процесс изменения, но хотел бы продолжить этот эпизод, чтобы показать, что происходит с индивидами, когда группа переходит от одной групповой культуры к другой и обратно.

Как я уже сказал, эта группа испытывала фрустрации, связанные с попытками существовать в культуре борьбы–бегства. Некоторое время парная группа, по-видимому, приносила желанное облегчение, но вскоре стало ясно, что и у такого рода группы есть свои недостатки. Во-первых, моя собственная роль не могла быть реализована удовлетворительным образом. В группе борьбы–бегства базовое допущение группы затрудняло для индивидов возможность уделять сколько-нибудь серьезное внимание тому, что я говорил или делал. В парной группе базовое допущение делало трудным для любого индивида поддержание разговора со мной. Оно вообще затрудняло разговор для любой пары, но особое положение терапевта усугубляло эти трудности. Те, кто знаком с психоаналитической теорией, поймут, какие именно сложности здесь возникают по мере продолжения разговора.

Я упоминал, что в культуре борьбы–бегства реакции группы выдвигают на первый план индивида с параноидными тенденциями. Подобные эффекты наблюдаются и при переходе группы к другим культурам. Как только начинаешь осознавать переходы от одной групповой культуры с определенным базовым допущением к другой культуре с иным базовым допущением, становится возможным использовать эти переходы в интересах клинического наблюдения примерно так же, как ученые в других областях используют смену длины волны, чтобы получить различные фотографические изображения объекта исследования.

В двух групповых культурах, о которых я говорил до сих пор, для психиатра создаются трудности потому, что его работа плохо вписывается в то, что базовое допущение требует от лидера группы. Это делает группу неподготовленной к восприятию вклада, который вносит терапевт. Терапевт, испытывающий отсутствие отклика со стороны группы, должен, как мне кажется, учитывать это как фактор, вносящий свой вклад наряду с другими факторами, способствующими его отвержению. Если терапевт начинает подозревать, что его высокое мнение о себе разделяется группой, ему следует спросить себя, не стало ли его лидерство соответствовать тому, которое требуется базовым допущением группы.

Теперь я хочу рассмотреть состояние, которое я описал как «зависимую» групповую культуру.

Базовое допущение в этой групповой культуре, по-видимому, состоит в том, что существует внешний объект, функция которого — обеспечивать безопасность незрелого организма. Это означает, что один человек всегда ощущается как находящийся в положении, позволяющем удовлетворять потребности группы, а остальные — как находящиеся в положении, где их потребности удовлетворяются. Когда группа входит в эту культуру и утверждает ее как альтернативу той из двух других культур, которые она до этого переживала, наблюдается примерно такое же облегчение, какое я уже описывал при переходе от группы борьбы–бегства к группе, собравшейся для образования пар. По мере того, как культура закрепляется, у индивидов вновь начинает проявляться дискомфорт. Одним из довольно частых феноменов является возникновение чувства вины, связанного с жадностью. Небольшое размышление показывает, что этого вполне можно было ожидать. Культура борьбы–бегства или культура группы, собравшейся для образования пар, с точки зрения индивида не представляет собой пережитков установки, пережившей свой срок, хотя их можно рассматривать как примитивные формы группы. Но группа, предназначенная для поддержания состояния зависимости, означает для индивида, что он проявляет жадность, требуя большего, чем его справедливая доля родительской заботы. Поэтому в этой группе возникает довольно резкий конфликт между базовым допущением и потребностями индивида как взрослого. В двух других групповых культурах конфликт происходит между базовым допущением о том, что требуется от индивида как взрослого, и тем, что индивид как взрослый готов дать. В этой культуре ощущение, что психиатр является чем-то вроде родителя, выражено значительно сильнее, и вместе с этим возникают ожидаемые осложнения и трудности. Раздражение от пребывания в зависимом положении столь же заметно, как и облегчение. Сексуальные смущения отличаются от тех, которые проявляются в парной группе. Гнев и ревность выражаются легче, но не обладают той массивностью и не вызывают того страха, которые они вызывают в группе борьбы–бегства. Это, разумеется, связано с базовым допущением о существовании существа, которое следит за тем, чтобы за безответственностью индивидов не последовало ничего опасного. Ненависть в группе борьбы–бегства не сопровождается подобными успокоениями, поскольку лидер ощущается как существующий для выражения этой и родственных эмоций. Хотя присутствует облегчение благодаря большей свободе выражения чувств, сохраняется конфликт между желанием делать это и желанием быть зрелым.

Когда я говорил о группе, стремившейся видеть сессию как семинар, я сказал, что одной из причин этого был бессознательный страх, что если группу не закрепить на зрелой структуре, то будет облегчено вторжение тех типов групп, которые я описал, и заявленные цели индивидов при вступлении в группу будут не продвинуты, а, наоборот, сорваны самим фактом объединения в группу. Этот импульс выражается в терапевтической группе уже в самом факте называния ее терапевтической группой. Кажется столь рациональным думать о ней как о терапевтической группе, предполагать, что психиатр является лидером, и говорить только о невротических расстройствах, что можно не заметить: мысля и действуя таким образом, мы пытаемся прикрепить группу к такому способу поведения, который предотвратил бы вторжение тех типов групп, которых опасаются.